• О сайте  • Контактные данные  • Полезные ссылки  • Поиск  
Этнокультурные составляющие российского федерализма
КАЗАНСКИЙ ЦЕНТР
ФЕДЕРАЛИЗМА И
ПУБЛИЧНОЙ
ПОЛИТИКИ
/ Журнал «Казанский федералист» / 2004 / номер 1(9), зима, 2004 / Этнокультурные составляющие российского федерализма / «Родной язык» как этнический символ на домашнюю страницу
«Родной язык» как этнический символ
 
 
 

Авторы:
  • Елена Хабенская
Роль языка как важнейшего «этнообразующего» фактора отмечается большинством ученых, в том числе, и принадлежащих к различным теоретическим «школам». Для представителей «традиционной» отечественной этнологии характерна точка зрения, согласно которой связь языка с этнической общностью «…является исторически наиболее ранней, естественной и устойчивой, ибо язык формируется и развивается обычно внутри определенного этноса».

Елена Хабенская*

«Родной язык» как этнический символ

 

Без доли сомнения можно утверждать, что родной язык[1] в большинстве случаев оказывается самым мощным фактором, воздействующим на этническое самосознание и его формирующим. Роль языка как важнейшего «этнообразующего» фактора отмечается большинством ученых, в том числе, и принадлежащих к различным теоретическим «школам». Для представителей «традиционной» отечественной этнологии характерна точка зрения, согласно которой связь языка с этнической общностью «…является исторически наиболее ранней, естественной и устойчивой, ибо язык формируется и развивается обычно внутри определенного этноса»[2]. Будучи одной из древнейших и постоянных детерминант этничности, язык, по мнению К.Н. Хабибуллина и Н.Г. Скворцова, с одной стороны, выступает как этноинтегрирующий фактор, способствуя «формированию общности чувств и сознания», с другой – часто становится причиной этнической дифференциации и «барьером для взаимопонимания»[3]. Исполняя две эти функции, язык одновременно и консолидирует представителей одной этнической общности, и выступает показателем их внешнего отличия от «других», «иных»[4]. Таким образом, языковая дифференциация, как отмечает Э.С. Кульпин[5], способствует складыванию этноса как «закрытой системы», а «свой» язык является «одним из важнейших элементов закрытости», подчеркивая, что «мы – не они»[6]. Согласно выводу ряда этносоциологов, сделанному на основании результатов эмпирических исследований в республиках постсоветской России, язык занимает одну из доминирующих позиций в структуре этнического самосознания представителей «титульных» этносов[7], являясь «важнейшим этническим определителем»[8]. Особое значение этноязыка в системе этнических ценностей подчеркивает Т.Г. Исламшина[9]. По мнению А.Р. Аклаева, это значение в ряде случаев возрастает «до уровня этнического символа, символа этнической преемственности»[10].

Доминирование «символической» роли языка, как базовой этнической ценности над собственно коммуникативной (информационной), отмечено многими авторами[11]. «Без сомнения верно, что язык – это самая главная черта, характеризующая особую этническую идентичность. Но этничность больше связана с символическим значением особого языка, а не с его фактическим употреблением всеми членами группы» – пишет Дж. Де-Вос[12]. Приобретая иногда гипертрофированное значение в качестве «национального символа», язык, по определению А.Н. Мосейко, «превращается в миф, в средство этнодифференциации и реализации архетипа "мы – они"»[13]. Именно эта способность языка становиться «национальным мифом», обусловливает типичную ситуацию, когда даже те представители народа, которые плохо владеют или вообще не владеют своим национальным языком, тем не менее, считают его родным[14]. И именно поэтому «в обыденном сознании часто происходит отождествление языка и народа»[15].

Однако, стремление придать языку особый субстанциональный «статус» свойственно не только носителям обыденного сознания, но нередко и представителям научного сообщества. Согласно известной теории «лингвистического детерминизма» (Э. Сепир и Б. Уорф), «языковые формы оказывают существенное обратное воздействие на перцептивные, мыслительные и вообще когнитивные процессы, формируя этноспецифическую картину мира»[16]. В соответствии с таким подходом, язык представляется не только средством выражения, но и формой, определяющей образ мыслей человека, то есть «грамматика сама формирует мысль, является программой и руководством мыслительной деятельности индивида»[17]. Через язык структурируется система морально-этических, ценностных и идеологических установок в обществе, и при этом, «наш лингвистически детерминированный мыслительный мир не только соотносится с нашими культурными идеалами и установками, но захватывает даже наши собственно подсознательные действия в сферу своего влияния»[18].

Подобную точку зрения, согласно которой язык детерминирует характер мыслительного процесса человека, особенности его психического склада и отчасти даже сферу подсознательного, высказывают, главным образом, психолингвисты. Историков, социологов, этнологов чаще интересует взаимосвязь языка и культуры. Для большинства современных специалистов в этих областях характерно рассматривать «национальный» язык, прежде всего, как «специфическую область национальной культуры», средство хранения и передачи от поколения к поколению этнокультурной информации[19]. По мнению многих ученых, язык «является условием культуры, которая обладает схожей с ним архитектоникой, и ее основой, на которую нередко накладываются более сложные структуры того же типа, соответствующие различным аспектам культуры»[20].

На наш взгляд, рассмотрение языка как некой независимой субстанции отчасти допустимо лишь в рамках философии. С точки зрения этнологического подхода гораздо «функциональнее» представляется трактовать язык, все-таки, как «атрибут», «средство» в широком смысле слова, (средство идентификации, культурно-информационной трансляции и т. д.), в том числе, и как средство сотворения «этнического мифа». Подобный подход, как нам кажется, позволяет при исследовании феномена этнической идентичности оставаться на «научных» позициях, позволяет отделить «изучение» от «восприятия». Поэтизация языка (равно, как и других элементов этничности, таких, как «национальный характер»), некоторыми исследователями свидетельствует о том, что «изучающие», увлекшись проблемой, незаметно для себя «усваивают» позицию «изучаемых», выступая уже не в качестве исследователей, а в качестве носителей этничности (от чего, надо отметить, никто не застрахован). В связи с вышесказанным, важным представляется осознание следующего момента: язык, вне всяких сомнений может выступать в роли этнического символа, однако это вовсе не означает, что язык является этим символом, а лишь то – что он при определенных условиях воспринимается в качестве такового некоторыми (или многими) представителями этнической общности. Иначе говоря, мифологизированному этническому самосознанию характерно приписывать языку различные сущностные характеристики.

 

Что такое «родной язык»?

 

Различные типы этнической идентичности обусловливают неодинаковое восприятие ее носителями «своего» национального языка. Наглядной иллюстрацией этому служит разнообразие дефиниций, которыми наши собеседники определили понятие «родной язык».

Самую высокую степень иррациональности восприятия и мифологизации «родного языка» проявили татарские интеллектуалы, опрошенные нами в Саратове. При попытках описать, что такое «родной язык», респондентам часто как бы не хватало слов, а ответы получались излишне эмоциональными, путанными и сбивчивыми. («Это то, что впитываешь с молоком матери, то, что в тебе, твое существо. Сидит в тебе как первое слово, неотделимо от тебя. Это язык того народа, к которому принадлежишь, язык твоих близких, язык, на котором общаешься с сородичами… Это трудно объяснить…»[21]; «Это язык моих родителей. Это не только средство общения, это трудно определить…»[22]; «Родной язык – это все, от начала до конца. Когда перехожу на свой язык, хотя я русский лучше знаю, что-то моментально просыпается в душе»[23].) Какие только поэтические образы и художественные компаративы не использовались нашими саратовскими собеседниками при определении этого феномена! («Родной язык – это поэзия, культура. Он имеет свою интонацию, свой тембр. Общаясь на родном языке, получаешь удовольствие»[24]; «Родной язык – это больше, чем средство общения, он придает силы, помогает преодолеть тупиковые ситуации, он, как ракета, поднимает тебя на высоту»[25].) При всем разнообразии в дефинициях практически отсутствовал рациональный анализ, а восприятие и описание «родного языка» осуществлялось преимущественно в терминах чувств и эмоций. («Родной язык – это все для меня. Через него я познал свою культуру. Когда я на нем говорю, я отдыхаю. Я слушаю наши песни – и это как бальзам на душу»[26]; «Это язык твоих родителей, отца, матери, дедов, прадедов. Язык, который в крови, который ты слышишь с детства, на котором услышал первое слово, песню. Он может забыться, но в старости все равно вспоминается…»[27]; «Татарский язык – родной, близкий, там все, даже фонетика, особенное»[28].) Помимо приведенных сравнений, татарский язык был описан как: «средство для самовыражения»[29], «основа нации»[30], «средство общения… но и нечто большее»[31]; «язык, на котором снятся сны»[32]; «слово, которое может и ранить, и вылечить человека»[33] и т. д., и т. п. Устойчивее всего «родной», татарский язык ассоциировался у наших саратовских собеседников с языком матери, с первыми детскими впечатлениями и воспоминаниями. («Родной язык – это язык, на котором говорили близкие, мать баюкала…»[34]; «Родной язык впитывается с молоком матери, всегда приятно говорить на родном языке»[35]; «Родной язык – язык матери, язык на котором мы общаемся»[36]; «Мой родной язык – тот, на котором говорю, думаю, общаюсь с мамой, детьми. Конечно, это нечто большее, чем просто средство общения»[37].) Многие респонденты отмечали, что на татарском им легче говорить о чувствах и переживаниях, а на русском – изъясняться во всех других случаях.

По всей видимости, повышенная эмоциональность восприятия «родного языка» большей частью наших собеседников в Саратове (по сравнению с Москвой и, особенно, Казанью) связана с достаточно высокой степенью ассимиляции, вызванной проживанием в «русской» области в иноэтничном окружении (и соответственно, «угрозой» утраты языка как этнокультурной ценности).

Надо отметить, что среди саратовских респондентов не было ни одного, владеющего татарским языком в совершенстве. Напротив, многие информанты с сожалением говорили о том, что могут изъясняться на нем в весьма ограниченных рамках бытового общения. Тем не менее, большинство опрошенных в этом регионе считают язык «своего» народа родным языком. Даже в случае полного перехода на русский язык при крайне слабом знании татарского подобное восприятие чаще всего сохраняется. («Я думаю, что для человека, наверное, тот язык родной, на котором говорили и говорят его родители, его дедушка и бабушка, даже если он плохо этот язык знает. Вот если представить дерево с корнями: какую влагу они в себя впитают – такое и дерево. Оно может быть полусухое, корявое, а может быть стройное, красивое. Язык – это тоже соки, которые питают человека, его истоки…»[38].) В такой ситуации язык практически утрачивает свою основную информационно-коммуникативную функцию, приобретая значение этнического символа.

Примечательно, что единственный собеседник в Саратове, который назвал в качестве «родного языка» русский, продолжает воспринимать язык «своего» народа как ценность (при полном невладении татарским языком), испытывая, по его собственным словам, острый психологический дискомфорт от его незнания. («Я вырос на русском языке, на русской литературе. Для меня родной язык – русский. Но я всегда ощущаю в себе этот недостаток, что я не знаю своего языка толком. Истоки-то они остались, родственники остались, они этим языком владеют, приезжаю к ним, а общаться на родном для них языке не могу…»[39].)

Элемент иррационального восприятия при пристальном анализе обнаруживается даже в подчеркнуто рациональном, лишенном всяких «сантиментов» ответе профессора Саратовского государственного университета: «Родной язык – язык той национальности, к которой ты принадлежишь... Язык всегда был средством общения, чем же еще? Человек должен думать на своем языке, должен знать письменность (я имею в виду арабскую)... К сожалению, этого не было долгое время. Сейчас стали в татарских школах языку обучать, но письменность утрачена… Я неплохо знаю разговорный язык, а мои родители умели также читать и писать, владели арабской графикой. Я все сетовал: что же меня не научили?»[40]. Почему, собственно, незнание арабской письменности вызывает у ученого такое сожаление; у человека, который в своей повседневной жизни пользуется преимущественно русским языком, а на работе – только русским, который, по его собственному признанию, никогда не читает татарских авторов даже на кириллице? Как объяснить эту лишенную всякой логики ностальгию по утраченной «своей» графике? И почему человек обязательно должен знать «родной язык», даже если он не испытывает в этом практической потребности (при том, что язык был определен респондентом как «средство коммуникации»!)? И почему «родным» называется «язык той национальности, к которой принадлежишь», а не тот язык, которым лучше владеешь?! Ответы на эти вопросы никак не укладываются в рациональное поле логики.

Очевидно, что «родной язык» является «особой» ценностью, воспринимается столь эмоционально именно потому, что служит каналом реализации и трансляции этнокультурной идентичности. («Родной язык – нечто большее, чем просто средство передачи информации… Не будет языка, не будет и культуры, поскольку культура выражается через язык»[41]; «Родной язык – не просто средство общения, а носитель культуры. Для меня это все!»[42]; «Это язык моего народа. Я татарин, мой родной язык – татарский. Он передается с молоком матери. Русский – язык общения, а татарский – еще и язык культуры»[43].) Утрата языка (частичная или полная) «сужает» или полностью «перекрывает» этот канал, «отрезая» человека от этнической культуры или ограничивая возможность ее восприятия. Наиболее существенным моментом здесь является именно субъективное переживание индивидом своей «оторванности» (информационной, культурной и даже духовной) от этнических ценностей и «корней». Неполная утрата «родного языка» иногда вызывает особенный дискомфорт, поскольку этнофор оказывается (или субъективно ощущает себя) в положении маргинала – уже вне «своей» культуры, но еще не интегрирован в «чужую». Подобную ситуацию анализирует В.Г. Гак, отмечая, что «деградация родного языка, его приниженное положение в обществе по сравнению с языком общегосударственного общения вызывает глубокий психологический кризис в сознании его носителей»[44]. Вслед за А. Мейе[45] исследователь говорит о «комплексе неполноценности», который может развиться в подобной ситуации у носителя миноритарного языка и перерасти со временем в «языковое отчуждение», когда человек «плохо говорит и на родном языке, которому его не обучили в должной мере, и недостаточно владеет общим языком»[46]. Такие люди, чаще других, склонны участвовать в борьбе своей этнической группы за повышение роли и расширение функций «своего» языка, стремясь превратить его в официальный.

В этом смысле характерен пример крайне болезненного восприятия «языкового» вопроса одним (пожалуй, единственным из опрошенных нами респондентов в трех регионах) представителем московской татарской интеллигенции, лидером районного национально-культурного общества: «Язык – это мировоззрение, мировидение, мироощущение. Когда я говорю с татарином на татарском языке, у меня абсолютно другое ощущение. Русский язык я не люблю. Это чуждый, насильственно навязанный мне язык. Я страдаю оттого, что на нем разговариваю. Я бы хотел говорить на родном языке. Но я лишен своего родного языка. Мои дети не знают татарского, хотя они ученые – два доктора наук и кандидат…»[47]. Отмечу, что процитированный текст принадлежит человеку лет семидесяти, достаточно плохо и с акцентом говорящему по-русски, при этом уровень владения «родным языком» (с его слов) тоже достаточно низок. Кроме того, при общении с этим респондентом остро ощущалась эмоциональная неустойчивость последнего: перепады состояния от сверхлояльности до агрессии. Первая демонстрировалась при личном общении на отвлеченные темы, вторая немедленно давала о себе знать, как только вектор разговора направлялся в «этническое русло». При этом тема «родного языка» воспринималась собеседником наиболее болезненно.

Описанная модель поведения характеризует типичного (хотя и достаточно редко встречающегося среди татарской интеллигенции) носителя маргинального этнического самосознания или, иначе говоря, «ортодоксально-кризисной» этнической идентичности[48]. Л.М. Дробижева по результатам эмпирического исследования в четырех российских республиках (Татарстан, Тува, Северная Осетия, Якутия), типологизируя поведенческие стратегии респондентов в межэтническом общении, выделяет похожий «маргинальный» тип этноидентичности у группы «невротиков-этнофобов» (иначе – «этнонигилистов»). Согласно характеристике исследователя, лицам, принадлежащим к этой группе, «свойственна резкая деформация структуры идентичности и спутанность различных тенденций при ее трансформации», выражающиеся в нарушении адекватности поведения в этноконтактных ситуациях, меньшей его предсказуемости[49]. Однако группа таких респондентов была выявлена автором преимущественно среди вынужденных переселенцев и беженцев из «горячих точек». Соответственно, свойственную представителям этой группы «дезадаптацию невротического типа», Л.М. Дробижева считает «психологическим результатом кризисной ситуации – уничтожения особо значимых жизненных отношений»[50]. Как показывает наше исследование «подобный тип» идентичности может встречаться и среди постоянных жителей вполне «благополучных» регионов, что подтверждает, на наш взгляд, предположение ученого о том, что «лица, попадающие в эту категорию, имеют, помимо прочего, индивидуальную предрасположенность – невротические особенности личности и недостаточность психологической защиты»[51].

Большая часть ответов московских респондентов на вопрос «Что такое родной язык?» по сути не сильно отличались от саратовских. Здесь мы также встречаем достаточно много эмоциональных описаний «родного языка». («Это нечто большее, чем просто средство общения. Язык – это дух…»[52]; «Язык – это святое. Лишая людей родного языка, мы получаем потенциальных предателей»[53]; «Это не только средство общение, это частичка души. Есть какие-то вещи, понятия, которые перевести на другой язык невозможно, только на родном языке можно их выразить адекватно»[54]; «Это гордость – владеть родным языком, это нужно человеку… Мы дома с мужем никогда по-татарски не говорили, сын рос в чисто русскоязычной среде, а вырос – и сам выучил язык, причем, очень легко у него это получилось. Значит, генетически заложено было, родной ведь язык»[55].)

Однако можно говорить и о некоторых отличиях в дефинициях, данных языку «своего» этноса, саратовской и московской татарской интеллигенцией. Так, московские респонденты чаще, чем саратовские, описывали «родной язык» как феномен культуры, как информационный канал связи индивида с его этнической общностью. («Родной язык – это не просто средство общения. Это язык моих предков. За языком скрывается огромный пласт культуры народа, ты фактически теряешь с ним связь, если не знаешь языка»[56]; «Родной язык – это нечто большее, чем средство общения, это приближение к пласту культуры, которую нация создавала веками. Не зная языка, песен, нельзя понять, постичь эту глубину»[57]; «Родной язык – это один из важнейших элементов культуры»[58]; «Язык – это основа нации»[59].)

Значительная часть наших собеседников в Москве признавали, что считают «родным» как татарский, так и русский языки. Многие из опрошенных воспринимают эти два языка как равнозначные. («Для меня и татарский – родной язык, и русский. Терминологически я русский лучше знаю, конечно. Но как можно отказаться от родных песен, от языка, на котором тебя баюкала мать. Это остается с человеком на всю жизнь»[60]; «Родной язык – не просто средство общения, это мышление. Многие татары, даже зная хорошо русский язык, всю жизнь мыслят по-татарски. Я вот больше говорю, и думаю, и в семье общаюсь на русском. Говорить красиво на татарском языке я уже не могу. Когда я волнуюсь, татарский почти забываю, говорю только по-русски. Для меня эти два языка как бы равнозначны, равноценны»[61].) Показательно отчетливо вербализованное некоторыми москвичами (и неотчетливо осознаваемое многими) позитивное восприятие своей принадлежности к двум языкам, а значит и двум культурам, одновременно. («Родной язык – это язык культурной среды, в которой находишься, на котором получил образование. Но у татар есть понятие «материнский язык», на котором говорила мать… По образованию, языку научных работ я принадлежу, несомненно, к русской культуре. Но мне одинаково близки и русская культура, и татарская. Мы, татары, как бы принадлежим к нескольким культурам. Это не обедняет, а обогащает…»[62].)

Один из наших московских собеседников отметил, что ощущение того или иного языка как «родного» в ситуации двуязычия может меняться и зависит от ряда внешних и внутренних причин. («Для меня родной язык – татарский, потому, что на нем говорили мои предки, хотя русский язык я знаю лучше. Русский я тоже считаю родным, я на нем думаю, говорю, пишу, но все-таки в моей внутренней ценностной градации, он – второй после татарского. Это зависит от национального самосознания отдельного человека, и эта ситуация не является застывшей. Например, лет пять назад у меня не было такого самосознания, где-то я может и стеснялся, что я татарин, и языком родным мог считать русский. Потом же произошел некий внутренний духовный рост, который вылился в желание заниматься общественной национальной деятельностью. Это ведь зависит не только от самого человека, но и от ситуации в обществе»[63].) Кстати, похожая мысль, только в более лаконичной форме, была сформулирована одним из саратовских респондентов. («На каком языке я буду мыслить, тот и будет для меня родным в этот момент. У человека может быть несколько родных языков»[64].)

Некоторые из московских респондентов отводили роль «первой скрипки» на ценностной шкале русскому языку. («Русский язык – мой родной язык. А татарский? Мой второй родной язык, видимо. Безусловно, родной язык – это способ идентификации со своей национальностью, со своим народом. У меня, видимо, это всегда находилось на втором плане»[65].) А два наших собеседника даже назвали его «родным», отметив, что большую часть жизни они «вращаются» в русском языковом поле. («У меня родной язык русский, мне и объясняться гораздо легче по-русски. Татарский знаю только на бытовом уровне. Конечно, это расстраивает. Хотя я работаю над своим татарским языком»[66]; «Русский – мой родной язык. Я и в детстве говорил, в основном, по-русски. По-татарски я научился в деревне, когда был в третьем классе. Конечно, в подсознании все это было заложено, просто пассивный язык перешел в активный»[67].) Тем не менее, отношение к татарскому (материнскому) языку как к ценности было характерно и для этих респондентов.

Частью московских и саратовских респондентов было отмечено, что в ситуации двуязычия один язык (русский) играет больше коммуникативную функцию, тогда как другой («родной», «материнский» язык) имеет более высокую эмоциональную окрашенность для человека и чаще используется для выражения чувств. («Конечно, материнский язык – не просто средство общения, он сильно связан с эмоциональной сферой, с детскими воспоминаниями»[68]; «Хотя у меня словарный запас на русском языке гораздо больше, но если я говорю о близком, об интимном, мне лучше и легче сказать по-татарски, слова слух радуют…»[69]; «На родном языке человек больше выражает эмоциональный компонент, он общается – не просто говорит, а может приблизить к себе человека»[70].) Некоторые наши собеседники даже пытались дать этому феномену рациональное объяснение. («Ученые установили, что у человеческого плода в утробе матери уже работает слуховой орган. То есть мы еще до рождения слышим родной язык, речь. Наверное поэтому, эмоциональная окрашенность у родного языка выше, чем у других языков. Вот мы – московские татары – в основном, говорим друг с другом по-русски, но, если надо что-то образно выразить, переходим на татарский»[71].)

В целом, московские респонденты, анализируя феномен «родного языка», проявили более высокий уровень рефлексии, чем их саратовские «коллеги». Типы восприятия языка московскими татарами сильнее варьировались: от «ортодоксально-кризисного», когда «родной язык» абсолютизируется как ценность, превращаясь в этнический фетиш, до «социально-замещенного» («культурно-перспективного»), выраженного в практически полной смене языковой идентичности, переходе в поле русского языка и осознание последнего как «родного».

Полагаю, такая ситуация вполне характерна для мегаполиса, который оказывается «плавильным котлом» для одной части миноритарного этноса (которая успешно интегрируется в «новое» сообщество, скажем, москвичей) и одновременно способствует еще большему обособлению и сплочению другой его части (состоящей из менее конкурентоспособных представителей этнической общности). Различная способность индивидов к интеграции в иную этнокультурную среду соответствует двум (из трех) типам этнической самоидентификации, выделенным В.А. Кирсановым – «этноцентризму» и «полиэтнизму»[72]. В случае этноцентризма личность, по мнению исследователя, ориентирована исключительно на одну, «свою» этническую общность. Полиэтнизм, напротив, характеризуется желанием человека одновременно пребывать в нескольких этнокультурных средах, знать несколько языков (би- и полилингвизм) и т. д.

Наиболее прагматичный и наименее эмоциональный подход к татарскому языку был характерен для наших респондентов в Казани. Эмоционально окрашенных определений «родного языка» здесь было очень немного. («Родной язык – это родной язык. Ни один другой мне его не заменит, я все языки уважаю, свой язык люблю. Для меня это духовный стержень, опора. На этом языке я могу объясняться в любви…»[73]; «Родной язык – язык, на котором начал говорить человек, к которому он питает наиболее теплые чувства, независимо от любых жизненных факторов»[74].) Большая часть наших казанских собеседников определила «родной язык» как «материнский» язык, язык семьи («родной язык – это язык родителей»[75]; «язык матери»[76]; «родной язык – это язык семьи»[77]; «язык матери, семьи»[78]) или как язык «своего» этноса. («Это язык, на котором разговаривает большинство представителей твоей нации»[79]; «Язык моих предков»[80]; «Родной язык – это язык предков, твоего народа»[81]; «Это язык твоих предков»[82]; «Родной язык – язык моих предков»[83].) Для многих респондентов этот феномен означает и то, и другое одновременно. («Это язык матери. Сейчас говорят, что родной язык тот, на котором человек думает и говорит, я с этим не согласен. Это язык предков, на котором разговаривает большая часть этноса»[84]; «Родной язык — язык твоего народа. Для тех, кому повезло, как мне, это язык матери»[85]; «Это язык родителей, язык моего народа»[86].)

Некоторые казанские респонденты определили «родной язык» как важнейший признак этноса, инструмент этнокультурной самоидентификации. («Основа культуры, форма идентификации»[87]; «Родной язык – один из главных маркеров этничности, при этом не имеет значение степень владения им или ориентации. Я считаю, что определение родного языка напрямую связано с этнической самоидентификацией»[88]; «Язык – это тело, корпус этноса»[89].)

Для нас было существенно не столько то, какие дефиниции респонденты давали «родному языку», сколько – в каких терминах и выражениях они это делали – восторженно-эмоциональных или же, наоборот, рационально-отвлеченных, поскольку внешняя форма определения отражает степень внутренней значимости «родного языка» для конкретного индивида. Из материалов нашего исследования видно, что эмоциональная ценностность «родного языка» часто обратно пропорциональна степени владения им. Язык приобретает в глазах этнофора повышенную значимость, становится этническим символом при сужении сферы его употребления, когда осознается угроза исчезновения языка, когда он утрачивается человеком и (или) его этнической группой в целом – на фоне перехода на другой, «чужой» язык. Именно такая ситуация с татарским языком наблюдается в Саратове и Москве. («Когда-то я думал все время по-татарски, очень плохо говорил по-русски. Потом в армии освоил. Постепенно я переходил на русский язык и утрачивал свой родной язык. Сейчас, даже дома, в кругу друзей и знакомых я больше говорю и думаю по-русски. Но иногда, с друзьями, так тянет поговорить или спеть по-татарски»[90].)

На основании эмпирических данных, полученных в Казани, можно сделать следующий вывод: большинство опрошенных в этом регионе участников татарского этнокультурного движения, размышляют о «родном языке» несколько менее эмоционально, чем их соотечественники в Саратове или Москве. В столице Татарстана, где татарский язык активно используется на уровне семейного общения, а также функционирует в общественных сферах, суждения по поводу «родного языка» отличались, как нам кажется, несколько большей прагматичностью. («Это язык, на котором я общаюсь с родными, родителями. Для меня он особо ничего не значит, просто очень удобно, когда знаешь свой язык. Знание лишнего языка еще никому не мешало»[91].) Именно так, вероятно, воспринимают русский язык большинство русских, живущих в России – прежде всего, с позиций функционального использования, то есть как средство коммуникации.

Вероятно, эмоциональное отношение к языку «своего» этноса, осознание его как ценности не являются изначальными, перманентно присущими любому представителю национального меньшинства, характеристиками. Восприятие «родного языка» детерминировано как индивидуальными психологическими особенностями человека, так и множеством внешних обстоятельств и причин (политических, экономических, культурных и пр.). Вариации общественных настроений способны существенно влиять на «массовое» отношение к языку внутри одной и той же этнической группы, меняя его во времени. К примеру, в период «взрыва этничности» конца 80-х – середины 90-х гг. ХХ в. этносоциологические исследования в той же Казани зафиксировали очень «острое» и «кризисное» восприятие родного языка татарами вообще, и представителями татарской интеллигенции в особенности. Это было время, когда «проблема языка, его знания и функционального использования в Татарстане обсуждалась как одна из самых болезненных», а проблема его сохранения «ставилась, пожалуй, более остро, чем в других республиках»[92]. На основе контент-анализа татарстанской прессы того периода Л.В. Сагитова сделала вывод, что по частоте звучания тема татарского языка делила первое место с темой суверенитета и национальной независимости[93]. Как пишет Л.М. Дробижева, интенсивность появления в прессе этноконсолидирующих материалов, в том числе по языковой проблематике, зависела от событий происходивших в России, и в каждой из республик. Так, в Татарстане пик этой интенсивности пришелся на период накануне подписания Договора о разграничении полномочий 1994 г.[94]

Данные нашего исследования демонстрируют, что спустя шесть лет в иной общественно-политической ситуации восприятие татарскими интеллектуалами Казани «родного языка» несколько изменилось: сгладилась «острота», обнаружилась тенденция некоторого снижения интереса к этнолингвистической проблематике И, хотя в среде наиболее политизированных татарских идеологов до сих пор обсуждается проблема перехода на латинскую графику, это не находит столь живого отклика в массах и скорее свидетельствует об актуализации специфических интересов части гуманитарной татарской интеллигенции, чем о реальных потребностях татарского этнокультурного сообщества.

 

Можно ли «быть татарином», не зная татарского языка?

 

Чтобы выяснить, насколько вообще «родной язык» связан в сознании респондентов с этничностью, в какой степени владение им расценивается как индикатор этнической принадлежности, мы обратились к ним с вопросом: «Татарин не знающий татарского языка – татарин или нет?».

В Саратове суждения по этому поводу разделились следующим образом. Около половины респондентов считают, что, даже утратив язык, татарин может сохранить этническую идентичность. («Конечно, можно быть татарином, и не зная родного языка. Все это идет, прежде всего, от души»[95]; «Татарин. Самосознание – это то, что у тебя в душе»[96]; «Я думаю, что татарин»[97]; «Он татарин, конечно. Может где-то его вина, что он не знает языка, может вина его родителей, может, его окружения…»[98].) Правда, многие из ответивших подобным образом обозначили незнание «родного языка» как серьезную проблему. («Это очень большая и распространенная проблема в России. Конечно, это татарин, таких очень много, к сожалению. Мы как раз пытаемся проводить работу, чтобы люди изучали родной язык. Я думаю, татарин, не знающий родного языка, должен стремиться, все-таки, его узнать»[99]; «Да, но у него должно быть стремление выучить свой язык»[100]; «Это беда – не знать язык. Но я так думаю, что только сам человек только может ответить на этот вопрос – татарин он или нет»[101]; «Он, естественно, остается татарином. Хотя это беда для любого человека не знать свой родной язык»[102].)

Другая половина опрошенных склонялась к мнению, что знание «родного языка» напрямую связано с этнической идентичностью. Одни высказывались достаточно категорично. («Нет. Татарин, не знающий языка – лишь биологический татарин. Он оторван от традиций, обычаев, выражающихся через язык»[103]; «Нет, только в мыслях, в душе. Хотя я таких людей не упрекаю, потому что создались условия такие. Тут скорее надо упрекать родителей, которые не передали им родной язык»[104]; «Нет, так как он не является носителем татарской культуры, традиций и т.д.»[105]; «Однозначно, он не татарин»[106].) Другие – в более мягкой форме, отмечая, что незнание «родного языка» «отсекает» человека от культурной традиции, поэтому такой человек уже не может являться «полноценным» членом своего этноса, оставаясь им как бы наполовину. («Конечно, он уже татарин не в полном смысле слова. Это может быть прекрасный человек, но без родного языка он не будет полноценным представителем своего этноса»[107]; «Не на сто процентов. Язык надо знать обязательно!»[108]; «Он может, конечно, считать себя татарином, но, если языка не знает и в семье не говорят, все равно это кончится ассимиляцией»[109]; «Это не полноценный татарин. Незнание родного языка обедняет»[110].)

В Москве мнения по данному вопросу распределились несколько иначе. Большая часть опрошенных в столице представителей татарской интеллигенции склонялась к мнению, что сегодня язык уже не является основным индикатором этничности. («Конечно, татарин. Я, например, не зная языка, с удовольствием присутствую на различных культурных мероприятиях, даже когда они проводятся на татарском»[111]; «Конечно, можно считать его татарином, это нисколько не влияет на самосознание. Многие не знают языка»[112]; «Можно, конечно. Сейчас таких очень много. Потеря языка – это естественный процесс, обусловленный жизненными обстоятельствами»[113]; «Многие татары, не знающие родного языка, считают себя татарами и остаются ими. Потеря языка не всегда связана с потерей самоидентификации»[114].) Одни допускали, что татарин вполне может сохранять «свою» идентичность и без знания «родного языка» – все зависит от его потребности, тяги к «своим» культурным традициям. («Такой человек может считать себя татарином, конечно. Все зависит от его желания… А может – и русским»[115]; «Он много теряет, конечно, но он остается татарином. Наверное, девяносто процентов евреев мира не знают свой язык, но я завидую белой завистью этому народу, у которого национальное самосознание намного выше, чем у нас…»[116]; «Он остается татарином. С возрастом человек взрослеет, мудреет, жизненные коллизии заставляют его вспоминать, что он татарин или кто-то еще…»[117].) Другие отмечали, что такой человек, оставаясь татарином, все же будет испытывать определенный психологический дискомфорт, а потому – стремиться изучить «родной язык». («Человек, не знающий родного языка, сам ощущает какой-то дискомфорт от этого незнания, но все равно тянется к своим»[118]; «Он может считаться татарином, если он хотя бы стремится его изучить. Но это редкая ситуация. Как правило, в татарских семьях так или иначе языку учат»[119].) Так или иначе большинство московских респондентов склонялось к мнению, что только сам человек может определить свою этническую принадлежность, что процесс индивидуальной самоидентификации первичен по отношению к любым «объективным» характеристикам.

Гораздо меньшее число наших московских информаторов считает, что и сегодня, в условиях урбанизации, язык продолжает играть «главную скрипку» в процессе этнической самоидентификации. Эта часть респондентов отметила, что татарин, не знающий «родного языка» уже не может быть «полноценным» татарином. («Такой татарин много утрачивает… Словами трудно объяснить, что теряет человек, не знающий родного языка, но это много»[120]; «Без знания языка человек не приобщается к культуре, он уже не полноценный татарин, он – вне культуры, вне этноса»[121]; «Он татарин, конечно, но ущемленный человек. Обязательно надо знать свой язык»[122]; «Такие есть, они считают себя татарами, но это ущербные татары»[123].) Было и одно крайне категоричное суждение, что потеря «материнского» языка ведет, в конечном счете, к полной деградации личности. («Без родного языка татарин, скорее всего, в конечном счете, спивается. Такой человек теряет нравственность и тормоза»[124].) Однако подобные рассуждения, отводящие знанию «родного языка» повышенно значимую роль в процессе этнической самоидентификации не были типичны для московских респондентов.

Как и следовало ожидать, «демократичнее» всего к вопросу о взаимосвязи знания «родного языка» и этнической идентичности подошли наши казанские собеседники. Подавляющее большинство опрошенных в столице Татарстана представителей татарской интеллигенции выразили мнение, что «вполне можно быть татарином, не зная татарского языка». («Да, татарин, почему нет? Если выбирает другую национальность – пожалуйста»[125]; «Это нельзя определить однозначно. Может, в СССР не было возможности изучать татарский язык. Есть такие люди, которые не знают языка, а называют себя татарами»[126]; «Язык всегда можно выучить»[127]; «Да»[128]; «Татарин – в душе»[129]; «Он все равно может быть татарином»[130].) Некоторые респонденты приводили в пример литовских татар, потерявших язык несколько столетий назад, но сохранивших свою этническую идентичность, а также евреев. («Татарин без языка все равно останется татарином. Литовские татары, например»[131]; «Почему нет? Еврей ведь считается евреем, не зная языка. Язык – это один из факторов, не единственный. Есть такие, которые долгое время жили, оторвано от своего народа, они очень страдают без языка. Но у них, наверное, есть что-то другое»[132]; «Татарин, если его самосознание таково, что он считает себя татарином»[133].) Другие – обращали внимание на то, что подавляющая часть российских татар сегодня уже утратила «свой» язык, что однако не мешает им сохранять этническое самосознание. («Подавляющее большинство татар России не знают своего языка, но они, в том числе и молодые, считают себя татарами. Кстати, значительная часть руководителей национально-освободительного движения во французском Алжире были арабы из ассимилированных семей, не знавшие арабского языка»[134].) Как полагают третьи, именно от самоосознания, а не от знания языка, и зависит прежде всего этническая принадлежность. («Если он осознает себя татарином, значит, татарин»[135]; «Это зависит от его самосознания»[136]; «Татарин, если считает себя им»[137].)

Лишь несколько казанских респондентов выразили мнение, что человека, не владеющего «родным языком», можно считать татарином лишь «частично»[138] и при условии, что он стремится-таки этот язык изучить. («Если он не знает языка, то он уже оторван от всего пласта культуры татарской. Это уже неполноценная этническая принадлежность»[139]; «Я категорически не стал бы определять… Если он добровольно отказался от своего языка, то я не считаю его татарином. А если в силу внешних причин, если в детстве он не мог его изучить, но тянется к нему, нельзя обвинять его за незнание. Это его беда»[140].) И всего один наш казанский собеседник настаивал на том, что утративший «родной язык» татарин полностью теряет «свою» идентичность[141].

Как мне представляется, большинство опрошенных в Казани представителей татарского этнокультурного движения относятся к проблеме незнания «родного языка» достаточно «спокойно» в силу того, что они, в меньшей степени, чем другие российские татары (проживающие за пределами Татарстана), сталкиваются с этой проблемой в своей повседневной жизни. Соответственно, их рассуждения, в значительной мере, носят абстрактный характер, тогда как для многих представителей татарской интеллигенции Москвы и Саратова это является наболевшей, остро переживаемой проблемой. («Когда я была в Казани, я почувствовала на себе проблему исчезновения языка. Я их не понимала, совсем. Приходилось общаться на русском. Ведь в семьях у нас в основном заботятся о том, чтобы дети знали русский язык, но не менее важно знать и свой родной язык. Просто человек должен понимать, что он исчезнет»[142]; «Как не знать родной язык? Я вырос в русской среде, в Пензе, но в моей семье национальный язык и культура хранились твердо»[143]; «Конечно, свой язык знать надо, это огромное культурное богатство. И, наоборот, незнание родного языка и культуры дает пробел»[144]; «Человек, мне кажется, даже если родители его не научили, должен в зрелом возрасте, осознав, сам взять и выучить свой язык»[145].)

Тем не менее случаи полной «утраты» материнского языка среди представителей татарской интеллигенции (даже за пределами Татарстана) чрезвычайно редки. Как правило, большинство владеет разговорным языком (в пределах бытовой лексики) в достаточной степени, чтобы на нем объясниться. Поэтому татарских интеллектуалов (особенно в «русских» регионах) чаще беспокоит не столько собственная ситуация со знанием «родного языка», сколько его постепенное «исчезновение» на уровне этноса. Интеллектуалы лучше, чем кто бы то ни было, ощущают, что поле функционирования татарского языка постепенно сужается, ограничиваясь семейным кругом, да и здесь нередко сводится лишь к локальному, эпизодическому общению. Понимают они и то, что Татарстан, где ситуация с языком несколько иная, не способен остановить этот процесс уже потому, что там проживает лишь треть всего татарского населения.

Очень хорошо – реалистично и без эмоций – описал положение татарского языка и его восприятие «национальной» интеллигенцией за пределами РТ профессор психологии, преподаватель Саратовского государственного университета: «Родной язык, наверное, тот, который человек получил от матери при рождении. Но язык меняется, жизнь в другой культуре приводит к тому, что усваивается другой язык. Русский язык – более развитый, в нем больше понятий, больше различных конструкций, поэтому часто приходится заимствовать… Немногие татары сейчас владеют литературным татарским языком – те лишь, кто изучает литературу, специально этим занимается. А так бытовой татарский, он очень простенький, и часто не хватает слов и понятий, поэтому переходят на русский… То есть русский язык как бы овладевает сам, ненавязчиво…»[146].

Итак, ответы наших собеседников на «языковой блок» вопросов свидетельствуют, что большинство опрошенных представителей татарской интеллигенции Саратова, Москвы и Казани рассматривают «материнский» язык как один из наиболее существенных компонентов этнической самоидентификации, фактор ретрансляции «этнической» культуры и, соответственно, сохранения самого этноса.

В регионе, где татары проживают компактно, а татарский язык имеет статус «государственного» и пользуется видимой поддержкой республиканских властей, осознание интеллектуалами особой значимости языка как интегратора этноса заметно слабее. Во-первых, потому, что проблема утраты языка не является животрепещущей и рассматривается в значительной степени абстрактно. Во-вторых, из-за того, что помимо языка в Татарстане существуют ряд других мощных факторов (отсутствующих в других регионах), интегрирующих этническую общность и обеспечивающих воспроизводство этнической идентичности, в первую очередь к ним относится «татарская государственность»[147]. Тем не менее, около половины опрошенных в Казани татарских интеллектуалов признают, что в случае исчезновения языка у этноса мало шансов сохраниться. Однако, большинство казанских респондентов не считают, что татарам сегодня грозит реальная языковая ассимиляция (как, впрочем, и физическая).

В «русскоязычных» регионах – Москве и Саратове, где языковая ассимиляция является реальной «угрозой», значимость языка (как фактора сохранения этнической культуры и как отдельной ценности) в восприятии татарской интеллигенции значительно выше. Особенно это заметно в Саратове. В Москве ситуация сложнее. С одной стороны, здесь встречаются интеллектуалы, для которых «родной» язык является особой ценностью, этническим символом, а этническая идентичность – «укрытием» в ситуации всеобщего «хаоса». С другой – в московском мегаполисе выше доля людей, достигших значительного уровня профессиональной реализации, естественно, в коммуникативном пространстве русского языка. Для таких представителей татарского этнокультурного сообщества референтной группой является скорее профессиональный «цех», а этничность, как правило, отходит на второй план.

Как уже отмечалось выше, проявления этнического самосознания, как правило, не укладываются в рационально-логические схемы. Повышенная эмоциональность и иррациональность восприятия языка «своего» народа свидетельствует о том, что последний является существенным фактором, формирующим этническое самосознание, каналом его трансляции и выражения. Однако отметим: значимость родного языка как элемента и инструмента этнической самоидентификации, за редким исключением, высока всегда, но эмоциональная окрашенность его восприятия и, тем более, превращение языка в этнический фетиш имеют место только в «кризисных» для этнической группы или конкретного индивида условиях, связанных со страхом перед ассимиляцией, угрозой исчезновения (утраты) «этнических ценностей» – атрибутов этнической идентичности.



* Елена Олеговна Хабенская – кандидат исторических наук, научный сотрудник Центра цивилизационных и региональных исследований РАН.

[1] Здесь и далее под «родным языком» подразумевается язык той этнокультурной общности, с которой ассоциирует себя индивид, то есть строго говоря – это «материнский язык».

[2] В.И. Козлов. Язык // Этнические и этно-социальные категории. Свод этнографических понятий и терминов. Вып. 6. М., 1995. С. 157.

[3] К.Н. Хабибуллин, Н.Г. Скворцов. Испытания национального самосознания. СПб., 1993. С. 12.

[4] Проблемы управления в сфере межнациональных отношений (предпосылки и формы разрешения межнациональных конфликтов). Саратов, 1998. С. 156. См. об этом также: Л.В. Дмитренко. Этноязыковые ориентации русской молодежи как фактор культурной дистанции во взаимодействии этносов в республиках России // Идентичность и конфликт в постсоветских государствах. М., 1997. С. 152; М.И. Дьяченко. Психология народов // Мир психологии. 1997. № 2. С. 13-20; В.Ю. Хотинец. Этническое самосознание. СПб., 2000. С. 90.

[5] Крымские татары: проблемы репатриации. М., 1997. С. 39.

[6] Разумеется, говорить об этнической «закрытости» можно преимущественно, характеризуя ранние этапы этногенеза. Что же касается современных мировых этнических процессов, то они скорее свидетельствуют о тенденциях к унификации, складыванию трансэтнических сообществ, доминированию нескольких, наиболее «мощных», языков международного общения.

[7] Социальная и культурная дистанции. Опыт многонациональной России. М., 1998. С. 187.

[8] М.Н. Губогло. Языки этнической мобилизации. М., 1998. С. 47.

[9] Т.Г. Исламшина. Этнические ценности полиэтничного общества. Социологический очерк. Казань, 1996. С. 132.

[10] Там же. С. 34.

[11] См., например: К.Н. Хабибуллин. Национальное самосознание и интернационалистское поведение. Л., 1989. С. 17; В.Ю. Хотинец. Указ. соч. С. 90-91.

[12] Дж. Де-Вос. Этнический плюрализм: конфликт и адаптация // Личность, культура, этнос. Современная психологическая антропология / Под ред. А.А. Белика. М., 2001. С. 240.

[13] А.Н. Мосейко. Коллективное бессознательное и мифология современных этнических отношений // Современная политическая мифология: содержание и механизмы функционирования. М., 1996. С. 46-47.

[14] См. об этом: В.С. Кукушин, Л.Д. Столяренко. Этнопедагогика и этнопсихология. Ростов-на Дону, 2000. С. 111-112.

[15] Там же. С.111.

[16] В.В. Кочетков. Психология межкультурных различий. М., 2002. С. 312.

[17] Там же.

[18] Проблемы управления в сфере межнациональных отношений… С. 155.

[19] См., например: В.Ю. Хотинец. Указ. соч. С. 90-91.; Проблемы управления… С. 156; В.С. Кукушин, Л.Д. Столяренко. Указ. соч. С. 111; М.Н. Губогло. Указ. соч. С. 47; Р.Ф. Итс. Введение в этнографию: Учебное пособие. Л., 1991. С. 8; Ю.В. Арутюнян. Язык, культура, этнос. М., 1994.

[20] Проблемы управления в сфере межнациональных отношений… С. 155.

[21] Архив автора. Интервью S 13.

[22] Архив автора. Интервью S 20.

[23] Архив автора. Интервью S 28.

[24] Архив автора. Интервью S 17.

[25] Архив автора. Интервью S 1.

[26] Архив автора. Интервью S 14.

[27] Архив автора. Интервью S 29.

[28] Архив автора. Интервью S 16.

[29] Архив автора. Интервью S 6.

[30] Архив автора. Интервью S 8.

[31] Архив автора. Интервью S 22

[32] Архив автора. Интервью S 9.

[33] Архив автора. Интервью S 10.

[34] Архив автора. Интервью S 3.

[35] Архив автора. Интервью S 15.

[36] Архив автора. Интервью S 23.

[37] Архив автора. Интервью S 21.

[38] Архив автора. Интервью S 2.

[39] Архив автора. Интервью S 4.

[40] Архив автора. Интервью S 5.

[41] Архив автора. Интервью S 11.

[42] Архив автора. Интервью S 12.

[43] Архив автора. Интервью S 19.

[44] В.Г. Гак. Аспекты языкового регулирования // Проблемы языковой жизни Российской Федерации и зарубежных стран. М., 1994. С. 145-146.

[45] A. Meillet. Les langues dans l’Europe nouveille. Paris, 1928. P. 151.

[46] В.Г. Гак. Указ. соч.

[47] Архив автора. Интервью М 52.

[48] Подробнее об этом смотри: Е.О. Хабенская. Татары о татарском. М., 2002. С. 25-26, 203.

[49] Л.М. Дробижева, А.Р. Аклаев, В.В. Коротеева, Г.У. Солдатова Демократизация и образы национализма в Российской Федерации 90-х годов. М., 1996. С. 350-351.

[50] Там же. С. 351.

[51] Там же.

[52] Архив автора. Интервью М 33.

[53] Архив автора. Интервью М 35.

[54] Архив автора. Интервью М 45.

[55] Архив автора. Интервью М 54.

[56] Архив автора. Интервью М 36.

[57] Архив автора. Интервью М 47.

[58] Архив автора. Интервью М 53.

[59] Архив автора. Интервью М 43.

[60] Архив автора. Интервью М 49.

[61] Архив автора. Интервью М 46.

[62] Архив автора. Интервью М 32.

[63] Архив автора. Интервью М 34.

[64] Архив автора. Интервью S 10.

[65] Архив автора. Интервью М 44.

[66] Архив автора. Интервью М 31.

[67] Архив автора. Интервью М 51.

[68] Архив автора. Интервью М 32.

[69] Архив автора. Интервью S 16.

[70] Архив автора. Интервью S 18.

[71] Архив автора. Интервью М 55.

[72] В.А. Кирсанов. Маргинальность и типы этнической самоидентификации // Обновление: межнациональные отношения и перестройка. Сб. материалов научно-практической конференции. Л., 1989.

[73] Архив автора. Интервью K 67.

[74] Архив автора. Интервью K 64.

[75] Архив автора. Интервью K 70.

[76] Архив автора. Интервью K 71.

[77] Архив автора. Интервью K 73.

[78] Архив автора. Интервью K 77.

[79] Архив автора. Интервью K 61.

[80] Архив автора. Интервью K 69.

[81] Архив автора. Интервью K 75.

[82] Архив автора. Интервью K 76.

[83] Архив автора. Интервью K 72.

[84] Архив автора. Интервью K 65.

[85] Архив автора. Интервью K 62.

[86] Архив автора. Интервью K 88.

[87] Архив автора. Интервью K 74.

[88] Архив автора. Интервью K 79.

[89] Архив автора. Интервью K 80.

[90] Архив автора. Интервью S 1.

[91] Архив автора. Интервью K 68.

[92] Л.М. Дробижева, А.Р. Аклаев, В.В. Коротеева, Г.У. Солдатова. Указ. соч. С. 264-265.

[93] Л.В. Сагитова. Исторические корни и особенности идей национального возрождения у русских и татар // Современные национальные процессы в Республике Татарстан. Вып. 1. Казань, 1992. С. 101; Она же. Национальное самосознание татарской интеллигенции // Современные национальные процессы… Вып. 2. Казань, 1994. С. 31.

[94] Л.М. Дробижева, А.Р. Аклаев, В.В. Коротеева, Г.У. Солдатова. Указ. соч.

[95] Архив автора. Интервью S 15.

[96] Архив автора. Интервью S 22.

[97] Архив автора. Интервью S 6.

[98] Архив автора. Интервью S 10.

[99] Архив автора. Интервью S 20.

[100] Архив автора. Интервью S 21.

[101] Архив автора. Интервью S 28.

[102] Архив автора. Интервью S 3.

[103] Архив автора. Интервью S 11.

[104] Архив автора. Интервью S 1.

[105] Архив автора. Интервью S 8.

[106] Архив автора. Интервью S 14.

[107] Архив автора. Интервью S 13.

[108] Архив автора. Интервью S 17.

[109] Архив автора. Интервью S 9.

[110] Архив автора. Интервью S 23.

[111] Архив автора. Интервью М 31.

[112] Архив автора. Интервью М 51.

[113] Архив автора. Интервью М 32.

[114] Архив автора. Интервью М 37.

[115] Архив автора. Интервью М 49.

[116] Архив автора. Интервью М 53.

[117] Архив автора. Интервью М 58.

[118] Архив автора. Интервью М 36.

[119] Архив автора. Интервью М 34.

[120] Архив автора. Интервью М 45.

[121] Архив автора. Интервью М 47.

[122] Архив автора. Интервью М 54.

[123] Архив автора. Интервью М 33.

[124] Архив автора. Интервью М 35.

[125] Архив автора. Интервью K 73.

[126] Архив автора. Интервью K 63.

[127] Архив автора. Интервью K 68.

[128] Архив автора. Интервью K 64, K 69, K 70, K 75.

[129] Архив автора. Интервью K 77.

[130] Архив автора. Интервью K 61.

[131] Архив автора. Интервью K 65.

[132] Архив автора. Интервью K 80.

[133] Архив автора. Интервью K 88.

[134] Архив автора. Интервью K 62.

[135] Архив автора. Интервью K 87.

[136] Архив автора. Интервью K 76.

[137] Архив автора. Интервью K 72.

[138] Архив автора. Интервью K 71.

[139] Архив автора. Интервью K 85.

[140] Архив автора. Интервью K 67.

[141] Архив автора. Интервью K 74.

[142] Архив автора. Интервью S 27.

[143] Архив автора. Интервью М 42.

[144] Архив автора. Интервью S 3.

[145] Архив автора. Интервью S 2.

[146] Архив автора. Интервью S 18.

[147] См. об этом: Е.О. Хабенская. Татары о татарском. М., 2002. С. 180-185.


 
English version
Документы в разделе
Разделы сайта
Поиск
 
расширенный поиск
Регистрация
Логин:    
Пароль:
 
 

  • [ Регистрация ]
  • Новости | Проекты | Публикации | Сотрудники | Форум | Мероприятия | Помощь исследователю | Книги и статьи о современном федерализме
    © 2001, 2002, 2009 Казанский центр федерализма и публичной политики. При использовании наших материалов ссылка на сайт обязательна, подробнее ... г.Казань, Кремль, подъезд 5. Тел./факс (843) 2925043, federalism@kazanfed.ru