• О сайте  • Контактные данные  • Полезные ссылки  • Поиск  
Федерализм и субсидиарность
КАЗАНСКИЙ ЦЕНТР
ФЕДЕРАЛИЗМА И
ПУБЛИЧНОЙ
ПОЛИТИКИ
/ Журнал «Казанский федералист» / 2002 / номер 4, осень, 2002 / Федерализм и субсидиарность / Федерализм, субсидиарность и европейская традиция на домашнюю страницу
Федерализм, субсидиарность и европейская традиция
 
 
 

Авторы:
  • Томас Хьюеглин
В сложной политической системе с несколькими уровнями принятия решений субсидиарность означает, что действия всегда должны осуществляться на самом низком из возможных уровней, тогда как более высокий уровень лишь осуществляет законодательную деятельность в случае единодушного признания необходимости унифицированного регулирования.

Томас Хьюеглин*

Федерализм, субсидиарность и европейская традиция**

 

В сложной политической системе с несколькими уровнями принятия решений субсидиарность означает, что действия всегда должны осуществляться на самом низком из возможных уровней, тогда как более высокий уровень лишь осуществляет законодательную деятельность в случае единодушного признания необходимости унифицированного регулирования.

Во внутреннем меморандуме президенту Еврокомиссии Жаку Делору отмечается, что закрепленная в Маастрихтском договоре субсидиарность может быть прослежена вплоть до европейской политики и практики 16 в., и, в частности, восходит к политической теории 17 в. Иоанна Альтузия (Johannes Althusius) (1557-1638) [Riklin 1992; Luyckx 1992]. Обращение к европейской истории заставляет предполагать, что субсидиарность укоренена в развитии тогда еще не вполне независимых национальных государств Европы начала Нового времени, и поэтому точно соответствует организации постнациональных государств Европейского союза. Другими словами, это вечный рабочий принцип федерально организованного демократического европейского общества.

Однако почтенная европейская традиция федеральной политической организации часто является объектом критики как замкнутая на себе практика максимизации интересов национальных государств постмаастрихтского Европейского союза. В частности, субсидиарность критикуется как принцип принятия решений, позволяющий каждой стране сохранять полный суверенитет в собственных приоритетных политических направлениях, перераспределяя вероятные внешние затраты ответственности Сообщества [Haensch 1993]. Вместо развития согласия в европейской политической системе на основе демократического сотрудничества и социально-экономической справедливости, она способствует эгоистическому отступлению от общих целей сообщества. Указанное может приводить не только к развитию периферийной пауперизации в Евросоюзе, но и вновь способствовать возрождению фундаменталистского национализма [Sharpf 1989; Marquand 1994].

В данной статье утверждается, что на самом деле существует недостаток легитимации провозглашаемого в настоящее время в Сообществе принципа субсидиарности, и что это есть следствие исторической и концептуальной несовместимости субсидиарности с рыночным либерализмом как доминирующим способом регулирования Сообщества. Путем контекстуального рассмотрения политической теории и практики начала Нового времени, будет показано, что существует расхождение двух различных европейских традиций: более старой традиции солидарности, основанной на сотрудничестве и согласии, и более молодой индивидуалистической, основанной на волеизъявлении большинства и конкуренции. Краткая реконструкция принципа субсидиарности в политической теории Альтузия покажет, что европейская линия субсидиарности прочно укоренена в исторической традиции. Некоторые из итоговых соображений проиллюстрируют возможность сделать будущее развитие Европейского союза более совместимым с этой традицией.

Переход от 16 к 17 веку вызвал драматические изменения форм политической организации в Европе. Старый европейский порядок множественного правления, нежесткой и фрагментарной федеральной администрации и корпоративной социальной зависимости и идентичности стал оспариваться в связи с приходом нового порядка устойчивой централизованной территориальной власти и, следовательно, индивидуализированных социальных отношений [Tilly 1975]. До окончательной победы последнего порядка, обе традиции еще долгое время продолжали по-прежнему сосуществовать рядом друг с другом. Но первый и ясный признак рассвета нового устойчивого порядка связан с гражданской войной 1640-х гг. в Англии.

Гражданская война и ее окончательный результат – триумф парламентского абсолютизма над королем в Славной революции, могут быть исторически и географически соотнесены с ранним появлением в Англии доминирующего среднего класса [Moore 1966]. В Англии 17 столетия социально-экономические преобразования опережали преобразования политической системы. Пуританская революция продвигалась от имени "религии, свободы и собственности". Экономическая модернизация и первые представители промышленного капитализма начали делить старые и новые интересы. Во время гражданской войны Парламент был поддержан главным образом экономически продвинутым югом и востоком, в то время как королю поддержку оказывали главным образом экономически отсталые области на севере и западе страны. Социальная неподвижность и традиционная конкуренция кланов как первичные причины неустойчивости в конечном счете изменились вследствие "политического выравнивания". Это означает, что не только традиционная зависимость власти начинала сменяться политическим выравниванием, продиктованным скорее экономическими и прагматическими соображениями момента, но также и то, что преобразования непосредственно коснулись политического процесса. Члены Парламента начали действовать в соответствии с общими социальными, экономическими и стратегическими интересами. Такое единство класса, идеологии и стратегии, поддерживаемое скорее индивидуалистскими стремлениями, нежели разделением корпоративной преданности, способствовало введению принципа волеизъявления большинства, ставшего в середине 17 в. доминирующим способом принятия решений в Парламенте [Hill 1961; Bendix 1978].

Как известно, новый порядок нигде не нашел лучшего теоретического выражения, чем в политической мысли Томаса Гоббса. Для Гоббса, путешествовавшего по Европе в первой половине своей жизни, ситуация была ясна. Только абсолютная власть могла преодолеть гражданские конфликты того времени. Вследствие сознательной иммиграции во Францию, он начал писать свои главные политические работы – "О гражданине" (1642) и "Левиафан" (1651) – с твердой роялистской позиции. В "Левиафане", например, работая при дворе находящегося в Париже Карла II, он упорно настаивал, что Парламент был лишь консультативным органом, функционирующим и впоследствии распускаемым по воле короля как суверена (XXII; 121). Позже, в "Обозрении и заключении" (389-396), и возможно под впечатлением поражения роялистов от армии Кромвеля при Данбаре (1650), он закончил свою работу с "выраженным призывом к подчинению новому режиму". Кроме того, он перешел от своего раннего предпочтения ортодоксальной (англиканской) религии как единственного фундамента идеологической стабильности (в "Гражданине") к предпочтению более терпимой "гражданской религии", таким образом сильно подрывая роялистское требование божественного суверенитета. Через 8 месяцев после публикации "Левиафана" Гоббс покинул двор Карла и возвратился в Англию Кромвеля [Tuck 1991].

Новый режим был парламентским. Уже ранее, в "Гражданине", Гоббс настаивал, что политическая стабильность гражданского порядка требует абсолютного подчинения принципу большинства, по "праву взаимного договора основной части общества". Остающееся меньшинство должно согласиться с большинством или воспользоваться "правом войны" в качестве "врага" общества (VI.2). Для новых буржуазных классов это, очевидно, вновь поставило проблему индивидуальной и экономической свободы.

В пассаже, уже предвещающем необходимые элементы либерального ограничения управления, о которых приблизительно на 40 лет позже писал Джон Локк, этот лидер нового буржуазного класса, Гоббс определил, что пространство свободы индивидуума определяется Левиафаном, или королем либо парламентским большинством. Во всех действиях, не регулируемых или "частично регулируемых" ("pretermitted") законом, люди обладают "свободой действия в силу собственных интересов к наибольшей для них выгоде". Тем не менее, не понятно, почему одновременно он утверждает, что такая свобода не противоречит "неограниченной власти суверена", и что нет "свободы отдельных людей, но есть свобода Содружества" (XXI; 109-110).

В другом месте, формулировка свободы у Гоббса нашла выражение в более точной дефиниции. Власть закона должна распространяться лишь на действия, но не на мысли, религиозные или иного свойства (XLVI; 378). И все же противоречие между свободой и властью не кажется разрешенным. Поскольку не может существовать какого-либо значащего действия без мысли, Гоббс, кажется, кое-что забывает: как может существовать свобода мысли, если люди свободны делать только то, что не ограничивает или регулирует закон, одновременно с тем, что такие действия должны управляться "их собственными предполагаемыми интересами"? Должна, кажется, существовать часть причин скорее публичного, нежели частного характера, в чем Левиафан должен быть действительно очень заинтересован. Утверждение Гоббсом "гражданской власти" как окончательного ограничителя индивидуальной совести (XLVII; 384) говорит о том, что сфера мысли не должна была быть полностью отдана юрисдикции частного рассуждения.

Предельная цель Левиафана предполагает создание гражданской религии, или, выражаясь современном языком, доминирующей идеологии. То, что участники социального договора подчиняются суверену, не есть их жизнь или действия, но "их воли, каждая к его воле, и их решения к его решению" (XVIII, 87). Власть Левиафана, как предполагалось, была «эпистемологической властью определения значения слов общественного языка, и выделения его предметов, чтобы договориться о том, что обозначать как "зло" или как "благо"» [Tuck 1991, xvii].

Это была, другими словами, власть, устанавливающая гегемонию над политическим дискурсом буржуазного общества, стабильность и выживание которого зависели от одной и той же идеи свободы. Она нацелена на действительное уничтожение всех фракций с альтернативным видением свободы в индивидуализированном рыночном обществе, принимающем принцип волеизъявления большинства в качестве институциализированного гаранта гегемонии в сферах мышления и действия. В таком обществе не было места для субсидиарности как принципа дифференциации уровней принятия решений. Такое дифференцирование послужило бы лишь сигналом, что основной контроль над мыслью и действием отсутствует или потерян. Вновь возникли бы неустойчивость и гражданская война.

В гоббсовой конструкции современного общества есть одно центральное предположение, своей радикальностью выделяющееся из всей более ранней европейской политической мысли: существование групп, партий и фракций должно неизбежно приводить к гражданской войне. Гоббс хотел покончить с соперничеством. Он фактически отрицал естественное существование классовых групп в обществе. Вместо этого он упорно утверждал, что такие группы являются лишь следствием политического разделения власти. Отсюда происходят характерные дня Нового времени положения об индивидуалистическом либерализме и организации новой либеральной демократической политики, признающей суверенитет людей только как индивидуумов, отрицая их доступ к формальному политическому процессу в качестве организованных общностей, групп и классов.

Более склонный исключать возможность независимого правления ассамблеи, нежели монарха, Гоббс не мог, ради избежания проблемы разделения власти, настаивать на безусловности правила волеизъявления большинства, и на принципе большинства как единственном мирном средстве политического компромисса. Меньшинства должны рассматриваться строго как меньшинства индивидуумов, а не как отделившиеся общности.

Другая старая европейская традиция политической мысли всегда принимала существование групп и классов как естественных составляющих общества. Платон выделял классы и фракции по продукту, организуя их в строгую систему из каст производителей, стражников и правителей. Аристотель противопоставил Платону более либеральное видение социальной стабильности: множество групповых или классовых интересов должны ориентироваться на здоровое государство до тех пор, пока можно избежать чрезвычайной поляризации между бедными и богатыми. Следуя этой линии, Макиавелли анализировал кризисы Флорентийской Республики как последствие чрезмерного и развращающего социального неравенства [Deppe 1987]. Правитель должен стабилизировать конфликты фракций, не стараясь их прекратить. И даже Боден, сначала настаивающий на неделимой и абсолютно независимой власти также как и позже него Гоббс, старался видеть полноценность фракций, групп и классов в децентрализованной унитарной системе администрации. Вопреки Гоббсу, в данной традиции существование фракций понимается не как следствие политического разделения власти, но, наоборот, разделение полномочий в организованной политике понимается как следствие естественных социальных разногласий.

Из этой старой традиции выросли средневековые теории коллективного сопротивления меньшинства против тиранов, а также квазифедеральной организации Священной Римской Империи. В период после Реформации произошло возобновление внимания к фрагментированной территориальной консолидации и религиозным преследованиям. Аугсбургский религиозный мир 1555 г. фактически дал каждому правителю право определять для своей территории официальную и особую религию. Кроме того, к религиозным конфликтам прибавились экономические конфликты между новой буржуазной элитой и старой феодальной аристократией. Религиозные и новые экономические меньшинства стремились стабилизировать свое существование путем обращения к старому порядку автономизации, множественности и квазифедеральной координации сфер влияния.

Одним из особенно важных конфликтов указанного свойства было реформаторское восстание Нидерландов против католической Испании во второй половине 16 в. Большое число голландских кальвинистов нашли в это время убежище на территории Германии. В Нассау - Дилленбурге Иоанн Старший основал Университет Херборн (Herborn), "школу федерального богословия", ставшую политическим центром кальвинизма. В северном немецком морском порте Эмден поддерживающая реформацию городская буржуазия боролась за автономию с лордом провинции, лютеранином, нуждавшимся в деньгах для преобразования Восточной Фризии из феодальной аграрной области в абсолютистское государство Нового времени. Один из профессоров Херборна, Иоанн Альтузий, издал политическую книгу, в которой нападал на новую доктрину неразделяемого территориального суверенитета, вместо этого настаивая на создаваемой по принципу федерации полноправной верховной власти организованного органа людей. Эта работа стала одной из самых читаемых книг в то время. Через год после выхода ее первого издания в 1603 г., Альтузий принял назначение в члены городского магистрата Эмдена, кардинально обострив противостояние города лорду провинции в последующие годы [Hueglin 1990].

Отправной социальной единицей политической теории Альтузия был не индивидуум, а порядок возрастания автономных, но жизненно связанных сообществ, от кланов и профессиональных гильдий до городов, областей и, наконец, всеобщего содружества. То, что на первый взгляд может показаться схематичной реконструкцией существовавших властных отношений старого порядка [Habermas 1976], в действительности было намного большим, нежели просто смелой попыткой спасти традицию солидарности малых общин этого старого порядка в новом мире больших территориальных государств. В теоретическом плане это был способ сочетания достоинств демократического греческого полиса со стратегической стабильностью Римской империи. Фактически же это было попыткой автономизации социально-экономической и культурно-религиозной жизни множества общин в рамках изменяющегося территориального контекста производства и торговли Нового времени. Поэтому "Политика" Альтузия была первой современной теорией федерализма. И в его попытке сбалансировать распределение полномочий между самоопределением сообществ и универсальными требованиями современной государственности можно видеть первую современную концептуализацию принципа субсидиарности.

Ключевая категория политической теории Альтузия – "объединение" ("consociation"): "Политика есть искусство объединения людей с целью установления, культивирования и сохранения их социальной жизни" [Politica I.1]. Целостное государство – это построенная по принципу федерации конструкция из большого количества уровней объединений. Семья и клан есть частные и естественные объединения. Колледжи, гильдии и сословия есть частные и гражданские объединения, скрепляемые общей профессией и социальными интересами. Города и области состоят из различных колледжей, гильдий и сословий как специфические государственные объединения. В свою очередь, они объединяются в содружество как предельное и универсальное объединение. Однако Альтузий даже идет на один шаг дальше, обсуждая функциональные ограничения, а также политический конфедеративный блок, состоящий из нескольких содружеств.

Итоговый результат можно обозначить как систему "социетального федерализма" ("societal federalism") [Hueglin 1990], потому что ее субъектами являются как социальные, так и пространственные объединения. Следовательно, данное представление является функциональным (профессиональные гильдии, включая организованное крестьянство) и территориальным (города и области). Оно также выражает непрямые связи, так как административные советы на каждом уровне объединений состоят не просто из отдельных членов данных объединений, а из представителей объединений более низкого уровня.

Цель объединений – "взаимная коммуникация (mutual communication) вещей, услуг и общих прав" [I.10]. Движение товаров и услуг основывается на принципе "взаимопомощи" [I.27], но также требует общего регулирования и администрирования. Однако весьма заметными в определении политики у Альтузия является, во-первых, его настойчивость на включении всех социальных действий в сферу политического, и, во-вторых, определение сфер законодательства и управления как части процесса коммуникации, другими словами, как общего социального предприятия, включая культурные, экономические и политические действия.

Ради нахождения концептуальных опор собственно политического объединения внутри сложносоставного политического сообщества, Альтузий преднамеренно отказывается от старого средневекового принципа общего сопротивления папскому и имперскому превосходству, и теперь направляет свои силы против нового абсолютизма централизованного территориального управления: "что принадлежит всем, должно быть одобрено всеми" [IV.20]. Это означает, что общие для всех вопросы нельзя решать большинством, и должно преобладать единодушное принятие на основе согласия. Но отмеченное означает гораздо большее, нежели просто требование согласия при принятии решений. Целью является формирование социальной солидарности, и, следовательно, становится необходимым настаивать на взаимной коммуникации и совместном ведении, общей собственности и совместном принятии решений. Политика есть не формальная процедура достижения обязательных решений, но прежде всего социальный процесс формирования согласия.

В составном государстве организация взаимной коммуникации и согласия осуществляется от частного к общему. Чем более узким и более определенным является объединение, тем большего согласия и единодушия можно ожидать. Чем более широким и охватывающим, тем больше решений вынужденно опирается на мнение большинства. В силу этого юридическое основание и политическое влияние таких решений приобретают более общий характер и становятся ограниченными. Каждый член объединения сохраняет независимость в рамках определенной части "гражданского права" [IX.1], регулирующие полномочия объединений более высоких уровней "четко" разграничены и перечислены [XIX.7]. В этом смысле, Альтузий приходит к потрясающему заключению о том, что содружество будет тем более безопасным и устойчивым, чем меньшей властью обладают управляющие им субъекты.

Другими словами, организация политического сообщества внутри сложносоставного содружества основывается на сложной концепции субсидиарности [Hueglin 1993a]. Но сущность принципа субсидиарности по Альтузию состоит не в том, чтобы эгоистически поддерживать автономность отдельных приоритетных направлений политики. Напротив, он провозглашает адекватное распределение полномочий в многоуровневой конфедерации согласно универсальным стандартам социальной необходимости и полезности.

Специальные "гражданские права" каждого уровня объединений должны определяться "самостоятельностью", а не максимизацией роста [XI.7; XXIX.1]. Субсидиарность создает диалектический баланс автономии и солидарности. С одной стороны, поддерживается регламентирующая власть превосходящего порядка в целях сохранения за каждым объединением автономных прав, не могущих быть сокращенными или расширенными за счет других объединений [XXIX.2]. С другой стороны, целью распоряжений более высокой администрации является обеспечение для всех одинаковых жизненных условий [XVI.2; VI.47]. Повторяя старую формулу необходимости согласия по вопросам, имеющим отношение ко всем, Альтузий подробно останавливается на политической цели данного условия: его нельзя понимать как отрицательное требование согласия, позволяющее каждому члену выделить что-то для себя из общего интереса, но как положительное обязательство выработки и администрирования объединенных задач, требующих "способностей, сил, помощи и посвящения всех" [XVII.6]. Все это, по крайней мере, означает, что субсидиарность нельзя истолковывать как концепцию, направленную на максимизацию личного интереса.

Субсидиарность является в этой связи конструктивным принципом поддержания определенной автономности, понимаемой в качестве обязательств по сохранению общего социального и регионального баланса. Создание и поддержание минимальных стандартов социального существования должно быть доступным для всех. Если это не так, более высокий уровень обязан регулировать и уравнивать ситуацию "сверху", "субсидиарно". В таких случаях требование согласия кажется лишенным своего значения.

В политической мысли Альтузия субсидиарность не является механизмом принятия решений. И это не просто консервативная попытка защитить старый порядок от новых устойчивых влияний, возникающих вследствие социально-экономического обновления. Напротив, указанное выступает у него как качественное руководство для организованного сотрудничества в гражданском обществе [Hueglin 1993b]. В частности, Альтузий выделяет концептуальные составляющие ориентированной на сообщество политической культуры и идеологии, обладавшие в начале Нового времени большими практическими возможностями. Это были очень разные культуры и идеологии – от концепции Томаса Гоббса до множества сходных с ней в следующей половине столетия, – основанные на индивидуализированных мышлении и деятельности в обществе рыночной конкуренции.

Организационный успех последней модели и ее победа в современном мире государственных и рыночных отношений хорошо известны, однако обращение к Альтузию нельзя принимать за попытку переписать историю. Тем не менее, можно сделать исторический вывод о том, что принцип субсидиарности, как процесс распределения совместных полномочий в комплексной и многоуровневой политической системе, действительно не совместим с традицией и практикой индивидуализированного рыночного общества и его следствием – иерархическим национальным государством. Следовательно, кажется возможным использовать политическую теорию Альтузия в качестве критерия и эвристического подхода для пересмотра и acquis communautaire, и процесса формирования сообщества Европейского Союза.

На основе различения двух традиций европейской политической мысли и практики, с определенной степенью достоверности можно утверждать, что процесс европейской интеграции во второй половине этого столетия характеризуется довольно противоречивым параллельным движением обеих тенденций. С одной стороны, существует идея и практика функциональной рыночной интеграции, создания в рамках федеральной европейской государственной системы игрового поля для индивидуальных конкурентоспособных субъектов, управляемого, в конечном счете, принципом волеизъявления большинства. С другой стороны, существует идея конфедеративного политического союза, стремящегося к созданию "Европы отечеств" в противоположность американскому типу федерального государства и типу смешанного (melting-pot) общества, по существу усиленная сегодня включением принципа субсидиарности во многие процессы формирования европейского сообщества. Как показывает анализ политической теории Альтузия, достижение в политической практике последней идеи требует политической организации и социально-политической и экономической солидарности как рамки удержания национальными и / или региональными политическими структурами коллективного самоопределения.

Поставленная здесь точка не означает, что Европейский Союз, подобно многим другим несовершенным политическим организациям, построен на противоречивых и часто конфликтующих принципах. Если принятие субсидиарности дает мало или ничего не дает для продвижения европейской традиции солидарности, это, в конечном счете, подорвет успех другой традиции, основанной на индивидуализированной рыночной конкуренции.

В настоящее время, опираясь наряду с Маастрихтским договором на Единый европейский акт, Европейский Союз действительно походит на неудачный гибрид обеих традиций, включая политическую организацию и минимальное согласие по социальной и экономической солидарности, вдобавок к нерегулируемой рыночной системе. Далеко идущие документы регламентов, принимаемые на уровне Сообществ относительно, например, сельскохозяйственной или промышленной политик, не включают солидарных обязательств по достижению общих интересов и гарантированию равных условий жизни. Напротив, все это явно напоминает минимальное согласие среди субъектов, озабоченных максимизацией личных интересов и перераспределением внешних эффектов, то есть затрат на европеизацию. Принятие принципа субсидиарности только способствует сохранению и углублению проблем государства, потому что всего лишь накладывается на доминирующую практику Сообщества с различными традициями и логиками.

Фактически можно сказать, что новая субсидиарность вызывает отступление от acquis communautaire относительно социальной и региональной солидарности. Например, несмооря на то, что в социальной главе Маастрихтского договора предписывалось единогласное принятие всех будущих решений Совета Министров по участию рабочих в управлении организациями, наблюдается существенное сокращение социальных обязательств вопреки предложениям Европейской Комиссии [Windolf 1992]. Очевидно, распространение прав рабочих на коллективное представление и артикуляцию собственных интересов не открыто для соображений субсидиарности, провозглашенных в Договоре.

Обладая возможностью интерпретации социальной части Маастрихтского договора в целом, Англия показывает даже более тревожный пример центрированной территориальной доктрины, могущей стать нормой под маской субсидиарности. "Классический пример политики, осуществляемой за счет других... Англия хочет избежать своей доли социальных затрат на единый рынок" [Marquand 1994, 18]. Еще более неприятный, но по такому же поводу поднятый вопрос (и решенный положительно): "не является ли то, что Хард и Мэйджор подразумевают под "субсидиарностью" – свободную торговлю, внешнюю помощь, – лишь способом остаться независимым?" [Nairn 1993, 47]. Безусловно, другие страны, вроде Дании, могут предполагать, что субсидиарность позволит им сохранить политический контроль над внутренним объемом солидарных социальных обязательств в противовес "рынку для общего контроля" Сообщества [Windolf 1992, 122]. Но как долго они смогут сдерживать тенденцию, если социальный демпинг под именем субсидиарности распространяется все больше и больше?

И распространяться таким образом он может в связи с обслуживающей его односторонней логикой. Организационный успех гоббсовского требования гражданской религии индивидуализированного рыночного поведения проявляется в беспрецедентном экономическом росте. Произошло вырождение общих обязательств к солидарности и коллективному действию, жестко зависимым от совокупного социального успеха экономического роста. Как недавно заметил один вдумчивый современный исследователь Гоббса: "Неотразимая привлекательность экономического роста в его современной институциализированной форме заключается в выгодном замещении перераспределения" [Hirsch 1976, 7].

В соответствии с этим тот же автор связывает борьбу за прибыль не с кризисом экономического роста, а с его успехом: "Если каждый стоит на цыпочках, никто не видит лучше другого" [5]. Каждый будет пробовать жить за счет другого, находя "необходимую помощь" в субсидиарности.

«Европейский дом» может быть построен различными способами. В том случае, если принцип субсидиарности будет использоваться не только как скрывающий позор фиговый листок, что, вероятно, выглядело бы как националистическое стремление, он должен быть совместим с организованными структурами солидарности. Возможно, что указанное не может стать большим, нежели социальным демократическим видением социальной справедливости в рыночном обществе, центростремительная логика которого уже особенно не отрицается. В старых национальных государствах такое видение прочно включено в коллективно организованное социальное представительство. В рамках Европейского Сообщества, такие видение и логика перераспределяющей солидарности также должны быть экстраполированы на региональные и национальные субъекты. Поскольку этого нет, в Европейском союзе не возможны свободный торговый и общий контроль. Напротив, субсидиарность в рамках возобновленной националистической "Европы отечеств" позволяет каждому уровню управления использовать другой уровень для оправдания собственного эгоизма.

Конечно, в общем, нет ничего плохого в "Европе отечеств" как альтернативном видении и организации Европейского Союза. Как трактует политическая теория Альтузия, это видение столь же важно в европейской традиции, как и аналогичное видение европейского федерального государства, и оно фактически старше. Однако Альтузий также предполагает, что необходима организованность в форме Европы субсидиарности и солидарности.

Европейский Совет Министров мог бы взять на себя большую часть процесса принятия решений в сравнении с Европейским парламентом, продолжающим обеспечивать "трезвую вторую мысль" и консультации. Аннулирование традиционных ролей нижней и верхней палаты в европейской конфедерации окажется оправданным, если политические центры тяжести останутся в рамках европейских национальных государств. Однако, политическая легитимация и ответственность Совета должны быть решительно расширены путем введения социального и регионального контроля.

Должна быть реализована социальная хартия обязательных для всех норм солидарности, имеющих отношение ко всем аспектам сохранения рабочих мест, обеспечения минимальной заработной платы, минимального дохода семьи, наряду с охраной благосостояния граждан и стандартов окружающей среды. Санкции в форме социальных тарифов должны быть обращены против тех, кто ищет сравнительных торговых преимуществ за спиной своей собственной рабочей силы. Это не аргумент против свободной торговли и совокупного экономического роста. Однако, это есть существенное переопределение того, что является "свободным" в свободной торговле. В теории, это подтверждает, что рыночная экономика и социальная политика не могут долго работать с различными логиками солидарности и сотрудничества в Европе. Только под общим зонтиком социальных стандартов солидарности субсидиарность может стать легитимным принципом распределения регулирующих полномочий. Сохранение автономности политики предоставило бы широкие возможности выбора в достижении таких стандартов, однако большее внимание необходимо уделять вопросу, принимать ли эти стандарты или нет.

В качестве альтузианской модели социальных выгод федерализма – от малых социальных общин с более ограниченными функциональными задачами к большим территориальным общинам с большим количеством общих политических стремлений, – регионы должны дополнять собой социальное представительство. В рамках acquis communautaire регионы Европы, и конституционно закрепленные, как в Германии, Испании или Бельгии, и незакрепленные, как в Англии или Франции, в общем смысле должны служить формированию национальной политики без дополнительного доступа к формированию общеевропейской политики. Объединяясь в Европейском парламенте, регионы время от времени стремились осуществлять давление на свои национальные правительства, и в результате добились создания в рамках Европейского Союза консультативного регионального совета. Логическая экстраполяция принципа субсидиарности потребовала бы создания автономной региональной политики как целостно развитого третьего уровня в рамках конфедеративного Европейского Союза, и двухпалатного расширения Совета Министров до национального и регионального совета с одинаковыми полномочиями по принятию решений.

Однако еще раз, такая регионализация европейского политического процесса должна быть сбалансирована теми же принципами субсидиарного регулирования "Европы отечеств". Очевидно, что экономически более сильные регионы вроде Каталонии или Ломбардии, и их сформированные неорегионалистские партии, больше стремятся к политическому представительству на уровне Сообществ ради необременительной самостоятельности от перераспределяющей солидарности на национальном уровне. Вследствие того, что субсидиарность стала новым боевым кличем для регионалистских течений в Европе [Mueller-Brandeck-Bocquet 1992], должны применяться те же самые стандарты солидарности. Иначе богатые регионы выберут национальные социальные обязательства, возможно даже сотрудничая непосредственно на европейском уровне, в который раз перераспределяя внешние затраты национальной ответственности и, следовательно, обрекая сообщество на более трудное, чем когда-либо, регулирование.

Теоретические амбиции Гоббса были рациональной концептуализацией универсального гражданства в унитарном государстве индивидуализированных субъектов. До этого Альтузий предложил альтернативную концепцию многоуровневого гражданства в рамках множества федеральных общин. Сущность этой теории была в том, что федеральный баланс между субсидиарностью и солидарностью должен быть экстраполирован на политику, экономику, культуру и идентичность. В древней Греции гражданином Афин можно было быть только по рождению. В Римской империи гражданином можно было стать после завоевания территории. В государстве Альтузия можно быть одновременно гражданином места, региона и, действительно, всей Европы. Как кажется, в этом состоят концептуальные и идеологические опоры успешности Европейского союза.

 

Библиография

Althusius Johannes (1614), Political Methodice Digesta (3rd ed.).

Bendix Reinhard (1978), Kings or People (Berkeley: University of California Press).

Deppe Frank (1987), Niccolo Machiavelli (Koeln: Pahl-Rugenstein).

Habermas Juergen (1976), Theorie und Praxis (Frankfurt: Suhrkamp).

Heansch Klaus (1993), Wer ist denn schon für Zentralismus?, Das Parlament 11, 12.

Hill Christopher (1961), The Century of Revolution 1603-1714 (New York : Norton).

Hirsch Fred (1976), Social Limits to Growth (Cambridge: Harvard University Press).

Hobbes Thomas (1642), De Cive

Hobbes Thomas (1651), Leviathan

Hueglin Thomas O. (1990), Sozietaler Föderalismus (Berlin: De Gruyter).

Hueglin Thomas O. (1993a), Althusius - Vordenker des Subsidiaritätsprinzips, Konferenzbeitrag, Liechtenstein-Institut, Benderns, Liechtenstein, 23 - 25 Septembre.

Hueglin Thomas O. (1993b), Johannes Althusius and the Modern Concept of Civil Society, paper Research Committee on Socio-Political Pluralism, International Political Science Association, Bled, Slovenia, 16 - 18 September.

Lyckx Marc (1992), Histoire philosophique du concept de subsidiarité, Cellule de prospective, 13 February (Brussels: European Commission).

Marquand David (1994), Reinventing Federalism: Europe and the Left, New Left Review 203, 17-26.

Moore Barrington Jr. (1966), Social Origins of Dictatorship and Democracy (Boston: Beacon Press).

Mueller-Brandeck-Bocquet Gisela (1992), europäische Integration und deutsche Föderalismus, in Michael Kreile (ed.), Die Integration Europas, PVS Sonderheft 23, 160-182.

Nairn Tom(1993), The Ukrainian Survivor, New Left Review 200, 41-47.

Riklin Alois (1992), Gemischte oder monströse Verfassung? (Hochschule St. Gallen: Institut für Politikwissenschaft).

Scharpf Fritz W. (1989), Regionalisierung des europäischen Raums - Die Zukunft der Bundesländer im Spannunsfeld zwischen EG, Bund und Kommunen, in Regionalisierung des europäischen Raums, Cappenberger Gespräche der Freiherr-vom-Stein-Gesellschaft (Köln: Grote), 15-18 und "Diskussion", 40-41.

Tilly Charles (ed.) (1975), The Formation of Nation-States in Western Europe (Princeton : University Press).

Tuck Richard (1991), Introduction to Thomas Hobbes Leviathan (Cambridge, University Press), xvii - xxiii.

Windolf Paul (1992), Mitbestimmung und "corporate control" in der Europäischen Gemeinschaft, in Michael Kreile (ed.), Die Integration Europas, PVS Sonderheft 23, 120-142.



* Перевод осуществлен в рамках программы европейских исследований Центра стратегических исследований Приволжского федерального округа В. Кузнецовым. Перевод выполнен по источнику Hueglin Thomas О. Federalism, subsidiarity and the European tradition. http://www.ecsanet.org/conferences/ecsaworld2/Hueglin.htm

** Доклад Т. Хьюеглина на секции «Экономическое устройство II: субсидиарность и государство всеобщего благосостояния» (Economic Constitution II: Subsidiarity and the Welfare State) Второй международной конференции Исследовательской ассоциации Европейского сообщества (European Community Studies Association) «Федерализм, субсидиарность и демократия в Европейском союзе» (2nd ECSA-World conference. Federalism, Subsidiarity and Democracy in the European Union). Европейский парламент. Брюссель, 5-6 мая 1994 года.

См. также другие работы Томаса Хьюеглина Hueglin T. O. Sozietaler Fuderalismus. Berlin: De Gruyter. 1990.; Hueglin T. O. Johannes Althusius and the Modern Concept of Civil Society. Paper Research Committee on Socio-political Pluralism, International Political Science Association. Bled, Slovenia, 16 - 18 September 1993.; Huglin T.O. Althusius – Vordenker des Subsidiaritatspringzips // Subsidiaritat: Ein interdisziplinares Symposium; Symposium des Liechtenstein-Instituts, 23-25 September 1993. Vaduz. 1994. S.97-119.; Hueglin Т.О. Early modern concepts for a late modern world. Althusius on Сommunity and federalism. Wilfrid Laurier University Press. 1999.

 


 
English version
Документы в разделе
Разделы сайта
Поиск
 
расширенный поиск
Регистрация
Логин:    
Пароль:
 
 

  • [ Регистрация ]
  • Новости | Проекты | Публикации | Сотрудники | Форум | Мероприятия | Помощь исследователю | Книги и статьи о современном федерализме
    © 2001, 2002, 2009 Казанский центр федерализма и публичной политики. При использовании наших материалов ссылка на сайт обязательна, подробнее ... г.Казань, Кремль, подъезд 5. Тел./факс (843) 2925043, federalism@kazanfed.ru