КЦФПП: Родовая травма российского федерализма - (Вновь о «ленинско-сталинской теории нации»). Распад двух уникальных «этнофедеративных» государств – Советского Союза и Федеративной Республики Югославия, глубокий кризис российской государственности и реальная угроза распада Российской Федерации в 90-е гг. минувшего столетия, острые социальные кризисы (интерпретировавшиеся, в то время как «межэтнические» конфликты), – все это побуждает вновь и вновь обращаться к той концепции нации, которая и была положена в основу специфической («этнической») модели федеративного устройства названных государств.

(Вновь о «ленинско-сталинской теории нации»)**

Распад двух уникальных «этнофедеративных» государств – Советского Союза и Федеративной Республики Югославия, глубокий кризис российской государственности и реальная угроза распада Российской Федерации в 90-е гг. минувшего столетия, острые социальные кризисы (интерпретировавшиеся, в то время как «межэтнические» конфликты), – все это побуждает вновь и вновь обращаться к той концепции нации, которая и была положена в основу специфической («этнической») модели федеративного устройства названных государств.

Конечно же, досадно, рассматривая истоки российского федерализма, обращаться не к серьезным теоретическим трудам известных концептуалистов, и не к фундаментальным философским трактатам мыслителей, которые могли бы персонифицировать национальную идею России, а, напротив, к статьям, которые, по сути, должны быть отнесены к жанру злободневной политической публицистики. Увы, по злой иронии истории, идеологемы, сформулированные в начале прошлого столетия в статьях В. Ленина и И. Сталина, стали концептуальным основанием российской государственности в начале минувшего столетия. Случилось так, что эклектичная статья И. Сталина «Национальный вопрос и социал-демократия» (она вошла в собрание сочинений этого автора под заглавием «Марксизм и национальный вопрос»), написанная в начале ХХ в. в пылу внутрипартийных дискуссий «по национальному вопросу» и высоко оцененная В. Лениным, предопределила трактовку понятия «нация» на многие десятилетия вперед и фатально предопределила родовые травмы российского государственного устройства.

И по сей день некоторые концептуалисты, сохранившие верность этой интеллектуальной традиции, всерьез полагают, что «целостная теория нации была впервые представлена в (упомянутой. – В.Ф.) статье И.В. Сталина…»[1]. Другие, апологеты «чистого ленинизма», напротив, склоны считать, что именно В. Ленин в своих ранних трудах сформулировал основные идеи, позже заимствованные И. Сталиным[2]. Они видят причину методологического кризиса российской этнологии в том, что И. Сталин свел теорию нации к дефиниции и полагают, что «единственно правильным путем является лишь тот, которым шел В.И. Ленин»[3].

Названная статья была написана И. Сталиным в конце 1912 г. – начале 1913 г. в Вене. Там же в это время жил и В. Ленин, что представляется немаловажным с точки зрения авторства основных идей, изложенных в интересующей нас статье. Кроме того, нужно иметь в виду, что за два года, предшествовавших первой мировой войне, В. Ленин опубликовал около 30 статей, так или иначе трактующих различные аспекты интересующей нас проблемы. У большинства исследователей не вызывает сомнения тот факт, что заказчиком и вдохновителем сталинского сочинения был В. Ленин. Ю. Семенов, в частности, утверждает, что И. Сталин написал свой труд «опираясь на ленинские статьи и резолюции по национальному вопросу»[4]. В. Зотов считает необходимым подчеркнуть, что в период подготовки и написания статьи И. Сталин имел возможность непосредственно общаться с В. Лениным, «пользоваться его советами и знаниями в этой области»[5].

Однако степень и форма его участия в творческом процессе оцениваются по-разному. Л. Троцкий настаивал на том, что основные концепты и определения, содержащиеся в статье, принадлежат В. Ленину, и что непосредственное участие в написании текста принимали Н. Бухарин и А. Трояновский[6]. Это если и верно, то лишь отчасти: само определение нации, содержащееся в статье И. Сталина, вероятнее всего, – плод компиляторских усилий именно этого автора. В. Ленин, судя по всему, не был в восторге от сталинской дефиниции «нации» или просто не считал ее сколько-нибудь самостоятельной. (В этом контексте весьма примечательным представляется факт, отмеченный М. Крюковым: «В 1914 году, то есть спустя год после публикации статьи Сталина «Марксизм и национальный вопрос», Ленин по-прежнему говорит о существовании двух теорий марксизма по национальному вопросу – «идеалистической теории нации Бауэра» и «историко-экономической теории Каутского»[7]. Этот факт, по мнению М. Крюкова, свидетельствует о том, что В. Ленин, придавая большое тактическое значение статье И. Сталина в условиях борьбы РСДРП с позицией Бунда, тем не менее, не усмотрел в этой работе какой-то самостоятельной теории нации. С этой же точки зрения он предлагает рассматривать и призыв В. Ленина решать национальный вопрос «не играя в юридические дефиниции», не «сочиняя» абстрактных определений, а «разбирая историко-экономические условия национальных движений»[8].)

Р. Такер, не подвергая сомнению тот факт, что И. Сталин взялся за перо по предложению В. Ленина, извлек много полезного из имевших место в Кракове дискуссий по национальному вопросу и включил в свой труд различные конкретные замечания, высказанные В. Лениным в ходе обсуждения этой проблемы, подчеркивает, тем не менее, что «нет никаких оснований целиком приписывать авторство Ленину, как это сделал Троцкий…»[9]. Р. Такер отмечает также, что большинство специалистов считает стиль изложения и манеру аргументации явно сталинскими.

Примечательно, что И. Сталин, беседуя уже в 1948 г. с М. Джиласом, заявил, что в работе «Марксизм и национальный вопрос» он выразил взгляды В. Ленина, и что работа была последним отредактирована. Р. Такер отмечает, что И. Сталин заявил об этом, отвечая на вопрос М. Джиласа о различии между «народом» и «нацией». К сожалению, нельзя с полной уверенностью сказать, имел ли Сталин в виду только это различие или всю работу, когда заявил: «Таков был взгляд Ильича… Ленина». По мнению М. Джиласа, «И. Сталин имел в виду работу в целом»[10].

Сам В. Ленин счел за благо неоднократно высказаться в партийной печати и в частной переписке с гипертрофированно высокой оценкой сочинения И. Сталина. В письме М. Горькому он в 1913 г. пишет: «Насчет национализма вполне с Вами согласен, что надо этим заниматься посурьезнее. У нас один чудесный грузин засел и пишет для «Просвещения» большую статью, собрав все австрийские и проч. материалы»[11].

Отметим акцентацию внимания на «национальности» (в ленинском понимании этого слова) автора статьи. Для В. Ленина чрезвычайно существенно было, чтобы авторство программной статьи по «национальному» вопросу принадлежало представителю «национального меньшинства», именно поэтому на роль теоретика в данном случае был ангажирован И. Джугашвили. На этот факт еще в 1966 г. обратил внимание Ю. Семенов: «В тех условиях было особенно важно, чтобы разоблачение «утонченного национализма» Бунда… исходило из среды революционных социал-демократов этих же угнетенных национальностей»[12]. Об этом же свидетельствует и то, что В. Ленин настоятельно убеждал многих своих соратников, принадлежащих к культурным меньшинствам, присылать ему «побольше материалов о национальном вопросе»[13].

Именно В. Ленин прилагает все усилия для того, чтобы его соратники и оппоненты во внутрипартийной дискуссии восприняли идеологемы, содержащиеся в работе И. Сталина, как консолидированную точку зрения большевиков по интересующему нас вопросу. А. Элез справедливо отмечает: «По поводу статьи И.В. Сталина… и попыток А.А. Трояновского объявить ее дискуссионной, В.И. Ленин замечает «Мы абсолютно против. Статья очень хороша. Вопрос очень боевой и мы не сдадим ни на йоту принципиальной позиции против бундовской сволочи» [14]. Показательно, что В.И. Ленин не просто выступает в защиту статьи И.В. Сталина, но категорически возражает даже против объявления ее дискуссионной, полагая ее, таким образом, программной статьей…»[15].

В другом письме – Каменеву 29 марта 1914 г. – он писал: «Коба успел написать большую… статью по национальному вопросу. Хорошо! Надо воевать за истину против сепаратистов…»[16]. В декабре 1913 г. в редакционной статье, посвященной программе партии по национальному вопросу, В. Ленин констатировал, что «в теоретической марксистской литературе… основы национальной программы с.-д. уже были освещены за последнее время (в первую голову здесь выдвигается статья Сталина)»[17].

Нет ничего удивительного в том, что в первом советском правительстве, которое было сформировано при непосредственном участии В. Ленина в 1917 г. после октябрьского переворота, И. Сталин стал народным комиссаром по делам национальностей (он занимал этот пост до 1923 г.). «Декларация прав народов России» и «Обращение ко всем трудящимся мусульманам России и Востока» были подписаны И. Джугашвили-Сталиным и В. Ульяновым-Лениным как Председателем СНК.

Впоследствии усилиями партийных идеологов «в сознание миллионов людей внедрялся миф о Сталине как главном, даже гениальном теоретике партии в национальном вопросе, как о соратнике, а затем верном продолжателе дела Ленина по строительству и укреплению советского многонационального государства. Известное выражение «Сталин – это Ленин сегодня» трансформировалось в формулу о «ленинско-сталинской» национальной политике»[18].

В контексте нашей темы дискуссия о приоритетах в формулировании «марксистской теории нации» не представляет особого интереса: для нас существенно то, что доктрина нации, сконструированная, несомненно, совместными усилиями В. Ленина и И. Сталина, оказалась несостоятельной и оказала разрушительное воздействие на российскую этнологию.

Кроме того, тот факт, что основные концепты, содержащиеся в рассматриваемой теории, были заимствованы из сочинений «австромарксистов» (О. Бауэра, Р. Шпрингера, К. Каутского), не вызывает никакого сомнения. Именно поэтому, прежде чем приступить к рассмотрению совокупности идеологем, сформулированных В. Лениным и И. Сталиным, обратимся к творчеству немецких социал-демократов, объявленных оппортунистами, как это не парадоксально, прежде всего, по причине несовпадения их взглядов «по национальному вопросу» с взглядами их позднейших интерпретаторов.

Согласно определению О. Бауэра, «нация – это вся совокупность людей, связанных в общность характера на почве общности судьбы»[19]. «Национальный характер» определяется в свою очередь как передающийся от поколения к поколению наследуемый «комплекс физических и духовных качеств»: принадлежащие к различным нациям люди якобы по-разному мыслят, чувствуют, по-разному реагируют на одни и те же явления[20]. Межпоколенная трансмиссия «национального характера», по мысли О. Бауэра, осуществляется «путем воспитания, права, нравов, благодаря сношениям между людьми» на основе специфического способа производства культурных ценностей[21]. О. Бауэр полагал, что «общность языка» сама по себе не образует нацию, однако трактовал ее как необходимый «элемент» нации: «Нельзя себе представить, чтобы нация сохранила себя как культурная общность без общности языка, этого важнейшего средства человеческих сношений»[22]. Кроме того, одним из условий существования нации О. Бауэр называет «общность территории»[23]. (Отметим здесь, что единомышленник и соратник О. Бауэра – К. Реннер (Р. Шпрингер) также признавал язык важнейшим признаком нации, определяя последнюю как «союз одинаково мыслящих и одинаково говорящих людей»[24], однако куда более последовательно отстаивал экстерриториальность национальной общности.) В качестве важнейшей политической задачи рабочего класса и пролетарской партии «австромарксисты» провозгласили «развитие всего народа в нацию» посредством «распространения национальной культуры», инструментом чего должен был выступать институт «национально-культурной автономии»[25]. (Последний пассаж спровоцировал бурную полемику в социал-демократической прессе и вызвал крайне негативную реакцию В. Ленина.)

Весьма схожие взгляды на сущность феномена нации были присущи К. Каутскому. Важнейшим признаком нации у К. Каутского выступает язык. «Самым выдающимся признаком национальности является язык – это предварительное условие каждого общественного сотрудничества, а, следовательно, и самого общества»[26]. Однако он акцентирует внимание на том, что «общность языка не является единственным отличительным признаком нации, а, напротив, рядом с ней существуют также другие (обратим внимание: не другой, другие! – В.Ф.) признаки»[27]. К числу таковых он, прежде всего, относит общность территории: «Вместе с территорией, на которой нация оседает, она впервые получает прочную почву под ногами, во всех смыслах этого слова. С этого момента все отношения ее становятся более устойчивыми – нация консолидируется»[28].

Возникновение нации и национальных государств К. Каутский, вслед за К. Марксом и Ф. Энгельсом, связывает с зарождением и развитием капитализма. Он апеллирует здесь к известному положению основоположников марксизма: «Буржуазия все более и более уничтожает раздробленность средств производства, собственности и населения. Она сгустила население, централизовала средства производства, концентрировала собственность в руках немногих. Необходимым следствием этого была политическая централизация. Независимые, связанные почти только союзными отношениями области с различными интересами, законами, правительствами и таможенными пошлинами, оказались сплоченными в одну нацию, с одним правительством, с одним законодательством, с одним национальным классовым интересом, с одной таможенной границей»[29]. Фактически то же самое мы находим в работах К. Каутского. Он акцентирует внимание, прежде всего, на исторической обусловленности формирования наций в эпоху капитализма: «Капитал нуждается в обширном внутреннем рынке и вполне беспрепятственных сношениях; но он нуждается и в возможно полном доступе к мировому рынку, который ему будет тем более обеспечен, чем сильнее государство, к которому он принадлежит. Самое же сильное государство есть государство национальное, в котором устранены все причины трений, происходящие из национальной вражды. В национальном государстве также меньше препятствий и для внутренних сношений, - различие языка не меньше таможенных застав препятствует сношениям. Следовательно, в интересах буржуазии, с одной стороны, спаять все части нации в одно государство, а с другой – навязать всем остальным нациям в государстве свой собственный национальный язык»[30].

В политической практике К. Каутский приветствовал идею «создать в Австрии двойную организацию: одну для целей национальной культуры по нациям, причем, должен быть проведен национальный принцип, и другую – для целей технической культуры, на основе чисто-территориального принципа»[31]. Особое неудовольствие В. Ленина вызвала мысль К. Каутского о том, что «двойное расчленение государства и партии по нациям и территориям, которое обосновывают и требуют Реннер и Бауэр, должно получить важное значение и для социалистической организации управления»[32].

Таким образом, нет никаких оснований противопоставлять взгляды К. Каутского, с одной стороны, и взгляды О. Бауэра и Р. Шпрингера, с другой. Это противопоставление стало традицией в отечественной литературе вследствие категоричного суждения В. Ленина по этому поводу. Так, Ю. Семенов отмечает, что «В.И. Ленин особо отмечал существование двух концепций»[33] по национальному вопросу, отсылая читателя к ленинской оппозиции, имплицитно содержащейся в риторическом вопросе: «Прав ли Каутский с его историко-экономической теорией или Бауэр, теория которого является в основе своей психологической?»[34]. Однако из приведенных выше концептуальных положений «австромарксистов» следует, что О. Бауэр наряду с национальным характером считал важными характеристиками нации общность языка, культурную общность и общность территории, а К. Каутский, особо выделяя в качестве признаков нации язык и территорию, считал, что существуют и иные признаки этого социального феномена. Более того, он фактически солидаризировался с О. Бауэром в вопросе о «культурной» («персональной») автономии, полагая таковую оптимальным способом решения национального вопроса.

С уверенностью можно сказать, что ни В. Ленин, ни И. Сталин решительно ничего нового в эту совокупность взглядов не привнесли. Они ничем не обогатили этот небогатый универсум идей, претендующих на сущностную интерпретацию феномена «нации»; они лишь сформулировали ряд политически конъюнктурных лозунгов и попытались обосновать их, исходя из методологически ущербного понимания нации, ранее предложенного германскими социал-демократами. Однако в силу сугубо идеологических и политических причин именно В. Ленин и И. Сталин в отечественной историографии почитались (а иными исследователями и поныне почитаются!) как создатели особой «теории нации». Такого рода почитание в иных случаях просто противоречило здравому смыслу. Так, В. Козлов патетически провозглашал: «Огромный интерес для этнографов представляет и ряд других высказываний В.И. Ленина по национальным проблемам, в частности характеристика им языка и территории, как элементов национальной общности»[35]. Но почему огромный интерес для советских этнографов представляли высказывания на сей счет именно В. Ленина, а не К. Каутского!? Ведь последний сформулировал эти ложные постулаты прежде первого. Впрочем, этот вопрос следует считать сугубо риторическим. (Не говоря уж о том, что сам В. Козлов считает нацию «особым видом общности людей», всерьез полагая при этом, что язык и территория могут быть «элементами» людского множества!) Теперь, когда за понятное желание установить истину ученому не грозят «10 лет без права переписки», возобладало мнение, согласно которому «среди советских теоретиков-марксистов (начиная, само собой, с В. Ленина и И. Сталина) прочно утвердилось германско-австрийское понимание нации в духе К. Каутского и О. Бауэра, причем в виде эклектичной «суммы» взглядов обоих авторов»[36].

Каков же действительный вклад В. Ленина в разработку «марксистской теории нации»?

Прежде всего, рассматриваемая «теория» зиждется на попытке определения понятия «нация» посредством вычленения ее якобы объективных признаков и обосновании исторического подхода к нации – то есть на утверждении, согласно которому нация есть продукт эпохи капитализма. В этой связи встает вопрос: как трактует В. Ленин нацию – как гражданское (политическое) или как культурное («этническое») сообщество? Неспособность или нежелание В. Ленина дать определение используемого понятия в некоторых случаях оставляет простор для интерпретаций его высказываний. Так, есть известные основания предполагать, что в некоторых его работах слово «нация» синонимично словам «государство» или «согражданство».

В книге «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов» (опубликована в 1895 г.) В. Ленин, полемизируя с Г. Михайловским, писал: «Итак, национальные связи – это продолжение и обобщение связей родовых! (Так у Г. Михайловского. – В.Ф.) Г. Михайловский заимствует свои представления об истории человечества из той детской побасенки, которой учат гимназистов… Уже в средние века… этих родовых связей уже не существовало, то есть государство основывалось на союзах совсем не родовых, а местных… Однако о национальных связях в собственном смысле слова едва ли можно было говорить в то время: государство распадалось на отдельные «земли», часто даже княжества, сохранившие живые следы прежней автономии…». И далее: «Создание… национальных связей было не чем иным, как созданием связей буржуазных»[37].

Таким образом, наличие «национальных» связей автор (вслед за К. Марксом, Ф. Энгельсом и К. Каутским) прочно увязывает с формированием государства в эпоху буржуазных революций и совершенно справедливо зло иронизирует по поводу кровно-родственных связей внутри нации, по поводу идеи общности происхождения индивидов, ее составляющих. Однако позже (в «Тезисах по национальному вопросу», написанных в 1913 г.) В. Ленин обосновывает принцип политического самоопределения наций тем, что буржуазно-демократические преобразования везде вели «к созданию самостоятельных национальных государств или государств с наиболее близким и взаимно родственным национальным составом»[38]. Теперь не только мысль о родстве индивидов, входящих в нацию, но и мысль о родстве самих наций не представляется нашему автору сколько-нибудь крамольной!

М. Крюков обращает внимание на то, в работе «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов» В. Ленин вкладывает в слово «национальный» не этнокультурный, а гражданский смысл («Термин «национальный» употреблен здесь Лениным в том же смысле, который мы имеем в виду, говоря о «национальном доходе» или «национальной футбольной команде». Ясно, что о возникновении наций как этнических общностей в книге «Что такое друзья народа…» речи не шло вовсе»[39].) Возможно, в данном случае нация предстает в том смысле этого слова, которое вкладывал в него Э. Ренан, но утверждать это со всей определенностью оснований нет.

И в статье «К характеристике экономического романтизма», написанной 1897 г., мы встречаем высказывание, которое также может быть истолковано как свидетельство политической, гражданской интерпретации нации. «Разве капитализм, разрушающий средневековые общинные, цеховые, артельные и т.п. связи, не ставит на их место других? Разве товарное хозяйство не есть уже связь между производителями, связь, устанавливаемая рынком?.. И мы знаем, что именно развитие противоречий все сильнее и сильнее обнаруживает силу этой связи, вынуждает все отдельные элементы и классы общества стремиться к соединению, и притом к соединению уже не в узких пределах одной общины или одного округа, а к соединению всех представителей данного класса во всей нации и даже в различных государствах. Только романтик со своей реакционной точкой зрения может отрицать существование этих связей и их более глубинное значение, основанное на общности ролей в народном хозяйстве, а не на территориальных, профессиональных, религиозных и т.п. интересах»[40]. Фраза «…во всей нации и даже в различных государствах…», скорее всего, предполагает прочтение «…в пределах государства и даже в различных государствах».

Наконец, в одной из поздних работ (в «Докладе СНК Чрезвычайному всероссийскому железнодорожному съезду») можно встретить такую фразу: «Мы рассчитываем на то, что мы будем привлекать другие нации – Украину, Финляндию не насилием, не навязыванием…»[41]. Можно было бы предположить, что в данном случае нация – синоним государства, если бы не одно «но»: в то время, ни Украина, ни Финляндия таковыми не являлись. Более того: ложность такого предположения явствует из еще одного высказывания В. Ленина: «Еще недавно буржуазная пресса, не смолкая, кричала, что мы разрушаем русское государство, что мы не умеем управлять, почему от нас уходят национальности – Финляндия, Украина и т.п.»[42]. Здесь Украина и Финляндия и вовсе маркируются термином «национальности» (не нации!). Фактически в приведенных фрагментах ленинских текстов термины «нация» и «национальность» употребляются для обозначения или региона, или административной единицы в составе государственного образования, что выглядит уже полной нелепостью.

Однако значительно чаще В. Ленин употребляет термин «нация» в значении «национальность», в том его значении, которое впоследствии было воспринято И. Сталиным и советскими этнологами для интерпретации «нации» как высшей стадии в развитии «этноса». Именно в этом смысле слова «нация» у В. Ленина (вслед за «австромарксистами») приобретает якобы имманентные для нее «объективные» признаки.

Действительно, в статьях В. Ленина в различных контекстах фигурируют практически все «признаки» нации, названные О. Бауэром и К. Каутским и в виде откровенного плагиата включенные в сталинское определение этого феномена. Отстаивая приоритет В. Ленина в создании «марксистско-ленинской теории нации», сторонники «чистого ленинизма» настаивают на том, что «В.И. Ленин включает в понятие нации все четыре общепринятых в литературе признака нации…» и в доказательство этого цитируют ленинский текст, в котором говорится о необходимости ликвидировать «взаимоотчуждение народов, столь близких и по языку, и по месту жительства, и по характеру, и по истории», полагая, что В. Ленин «относил эти признаки к нации в целом»[43].

Забавно, но факт: некоторые исследователи, напротив, полагают, что В. Ленин вовсе и не думал изобретать пресловутые признаки пресловутой нации и, не шутя, ставят это в заслугу теоретика марксизма. Дескать, придумывать такие признаки – занятие праздное. М. Крюков обращает внимание на тот факт, что «после ХХ съезда КПСС некоторые историки, философы, этнографы потратили немало усилий на то, чтобы отыскать в ленинских работах упоминания о «четырех признаках нации». Однако результаты поисков оказались более, чем скромными»[44]. Но «признаки нации», тем не менее, в ленинских трудах отыскать не сложно. Было бы желание (об этом – ниже).

Примечательно, что некоторые исследователи почему-то считают, что И. Сталин заимствовал эти «признаки» из ленинских работ, решительно не замечая их подлинного авторства. В. Зотов, в частности, пишет по этому поводу: «До сих пор говорят о «сталинском» определении нации. Не останавливаясь на этом вопросе специально, отметим только, что выделенные Сталиным признаки нации содержатся в гораздо более ранних работах В. Ленина. Причем к признакам нации Ленин подходил куда более основательно, диалектичнее, чем Сталин, без схематизма и упрощенчества»[45]. М. Крюков в своей статье, посвященной вкладу В. Ленина в развитие «теории нации», иронизирует по поводу этой точки зрения: «По-видимому, искренне автор (В. Зотов. – В.Ф.) верит в то, что «выделенные Сталиным признаки нации содержатся в гораздо более ранних работах В.И. Ленина». Вот так и живем»[46]. Однако нам представляется, что в еще большей степени иронии заслуживает предположение М. Крюкова о том, что В. Ленин был далек от мысли о вычленении признаков нации, а его аргументация в пользу этой точки зрения не представляется сколько-нибудь убедительной.

В. Зотов, обосновывая свою точку зрения, ограничивается тем, что отсылает читателя к нескольким ленинским статьям, не останавливаясь сколько-нибудь подробно на этом сюжете. Мы же, в свою очередь, обратимся непосредственно к источнику.

В статье «Положение Бунда в партии», написанной в 1903 г., В. Ленин, полемизируя с идеологами Бунда, пишет: «Почему вопросы о способах агитации среди еврейских рабочих могут быть названы техническими? При чем тут техника, когда речь идет об особенностях языка, психологии, условий быта?.. Программа социал-демократии выставляет только основные требования, общие всему пролетариату, независимо от профессиональных, местных, национальных, расовых различий». И далее: «Выделяется то, что специально касается еврея в Вильне, от того, что специально касается башкира в Уфе. Обобщение их требований, представительство их общих классовых интересов (а не специальных, профессиональных, расовых, местных, национальных и т.п.) есть дело всей партии…»[47]. В данном случае упоминание о «национальных» различиях, несомненно, следует трактовать в этнокультурном контексте. (Писать в начале ХХ столетия о евреях или о башкирах как о нации-государстве или гражданском сообществе не было решительно никаких оснований!) И признаками этих общностей названы общность языка, психологии, быта.

Отстаивая эту концепцию, В. Ленин апеллирует к К. Каутскому как к общепризнанному в социал-демократии авторитету. «“Евреи перестали существовать как нация, немыслимая без определенной территории”, – говорит один из самых выдающихся марксистских теоретиков, Карл Каутский… И недавно, рассматривая вопрос о национальностях в Австрии, тот же писатель, пытаясь дать научное определение понятию национальности, устанавливает два основных признака этого понятия: язык и территорию»[48].

А. Элез, полемизируя с В. Козловым, пытается убедить читателя в том, что в данном случае В. Ленин не солидаризировался с К. Каутским, а лишь «цитировал» его[49]. В данном случае А. Элез явно не прав. В. Ленин, безусловно, в этой работе прибег к ссылке на К. Каутского для придания весомости собственной критике позиций бундовцев. В противном случае, он, конечно же, не стал бы указывать на то, что К. Каутский – «общепризнанный в социал-демократии авторитет», а, напротив, обозначил бы свое негативное отношение к цитируемому фрагменту его сочинения. В рабочих тезисах «реферата по национальному вопросу», уже в 1914 г. В. Ленин напишет: «Оценка Каутского: Kulturgemeinschaft (культурная общность) = главная ошибка О. Бауэра… Путанный О. Бауэр, разоблаченный К. Каутским… Нация – не Kultur-, не Schicksal-, а Sprach-gemeinschaft (не общность культуры, судьбы, а общность языка. – Прим. ред.)… У К. Каутского Sprachе und Territorium – (язык и территория) историко-экономическая теория»[50] (это написано уже в январе 1914 г.). И здесь В. Ленин прибегает к авторитету К. Каутского, указывая на то, что он «разоблачил» О. Бауэра! В. Козлов, безусловно, прав в том, что В. Ленин считал территорию и язык объективными признаками нации (причем в «этническом» прочтении этого слова: в интересующем нас фрагменте ленинского текста говорится не об австрийской нации, а о «национальностях» Австрии); однако В. Козлов не прав, разделяя эту ленинскую точку зрения.

Таким образом, нация как этнокультурное (а не политическое) сообщество получает у В. Ленина еще один признак – территорию, причем этот признак становится condition sine qua non. Примечательно также, что термины «нация» и «национальность» в данном случае употребляются В. Лениным в одном синонимическом ряду. «Национальность» в данном контексте не является предикатом «нации», не обозначает качество индивида или группы – то есть их национальную принадлежность, а, напротив, обозначает саму эту группу. В работах В. Ленина прилагательное «национальный» употребляется чаще всего не как производное от «нации», а как производное от «национальности». (Например, он часто пишет о «чистоте или пестроте национального состава отдельных государств»[51].) Смешение понятий «нация», «национальность», «народ», «народности», «туземцы» встречается практически во всех работах этого автора, посвященных интересующему нас вопросу. При этом он, в подавляющем большинстве случаев, не дает себе труда определить используемые им термины.

Более того, вероятно запамятовав собственную критику в адрес Г. Михайловского, В. Ленин весьма произвольно употребляет эти термины, описывая и крупные культурно-отличительные сообщества эпохи развитого товарного обмена, и определяя архаичные группы, живущие едва ли не в условиях родовых отношений. Так, например, необходимость политического самоопределения, по мысли этого теоретика, необходима «в силу нахождения в пределах России, и притом на окраинах ее, ряда наций с резко отличными хозяйственными, бытовыми и прочими условиями, причем эти нации (как и все нации России, кроме великорусов) невероятно угнетены царской монархией»[52]. (Отметим в скобках: тот же автор несколько позже будет настаивать на том, что в каждой нации есть «две нации» – нация угнетенных и нация угнетателей[53], что недопустимо вести речь о «нации вообще» и строить понятие нация на искусственном абстрагировании от противоречий между теми классами, которые эту «нацию» образуют[54]. И в этом контексте особенно интересно замечание относительно того, что царская монархия угнетала все нации, кроме великороссов!)

Любопытно, какие «нации» проживали на окраинах Российской империи? Может быть, финны или поляки? Нет, оказывается, что оные определяются категорией «народности». Читаем в одной из статей: «Против национализма правительственного, с указанием угнетенных народностей: Финляндия, Польша, Украина, евреи и т.д. Лозунг политического самоопределения всех национальностей крайне важно указать точно в противовес всяким недоговоренностям»[55]. Но тогда кто же претендовал на отнесение к «нациям»? Может быть, кавказцы? Нет, этих В. Ленин и вовсе именует «туземцами». Например, тогда, когда речь идет о создании переселенческого земельного фонда на Кавказе, он пишет, что фонд этот «образуется путем вопиющего нарушения земельных прав туземцев»[56], что не мешает ему в другом месте писать о национализме грузинской нации[57].

Напротив, русские в работах В. Ленина могут быть определены как «народность». В запальчивости он пишет: «Всякий шовинизм и национализм встретит себе беспощадного врага в с.-д. фракции, будет ли это грубый, зверский правительственный национализм, давящий и душащий Финляндию, Польшу, Украину, евреев и все народности, не принадлежащие к великорусской…»[58]. И даже более того: оказывается, в России «свыше семи десятых населения принадлежит к родственным славянским племенам…»[59]. Таким образом, русские, украинцы, белорусы и поляки фигурируют в данном фрагменте как «племена»! И не просто племена, а «родственные племена»! (Еще раз вспомним ленинскую критику Г. Михайловского!) Но и этого мало. Русским наш автор иногда и вовсе отказывает в «национальности». Собственное внимание к «национальному вопросу» он обосновывает усилением «националистических шатаний среди разных «национальных» (т.е. невеликорусских) с.-д., дошедших до нарушения партийной программы…»[60].

Увлекаясь полемикой по поводу лозунга национально-культурной автономии, В. Ленин, неожиданно приходит к совсем эпатирующему умозаключению: «Этот лозунг ошибочен и вреден, ибо вовсе не дело российских с.-д. соединять в одну нацию немцев лодзинских, рижских, питерских, саратовских»[61]. Значит, петербургские и саратовские немцы – суть две различные нации? А если еще припомнить то, что «есть две нации в каждой современной нации...»[62], и всерьез вообразить себе, что существует две немецких нации в Саратове, две – в Риге и проч.! (В последнем пассаже В. Ленин фактически стирает различие между понятиями «класс» и «нация». Впрочем, рассуждение о двух нациях внутри каждой нации вовсе не универсально. Вслед за Ф. Энгельсом, В. Ленин пишет о «целых реакционных народах», противополагаемым «революционным народам» применительно к 1848 г., когда «революционные народы бились за свободу… а чехи и т.п. действительно были реакционными народами»[63].) Адресуясь к делегатам Седьмой всероссийской конференции РСДРП(б), В. Ленин задает такой риторический вопрос: «Почему мы, великороссы, угнетающие большее число наций, чем какой либо другой народ, должны отказаться от признания права на отделение Польши?»[64]. Некое онтологизированное сообщество «великороссов» угнетает иные народности как целое, включая и слушателей нашего оратора – авангард русского пролетариата, лидеров социал-демократической партии! Или в другом месте: «Великороссы обязуются… немедленно вывести войска и из Галиции, и из Армении, и из Персии, предоставляя этим народам решить… вполне свободно хотят ли они жить в отдельном государстве…»[65]. Не российское правительство, не российский парламент, а «великороссы»!

Много позже, в 1916 г., В. Ленин солидаризируется с неким Юниусом, который подчеркивает, в связи с казнью «одного вождя туземцев в Камеруне», что «колониальные нации суть тоже нации»[66]. Таким образом, и африканские племена, населявшие Камерун в начале прошлого столетия, также определяются как «нации». Мне могут возразить – это, мол, некие «фигуры речи», не более чем ораторские приемы. Пусть так, но тогда нельзя говорить о том, что в ленинских работах содержится даже намек на некую «теорию нации». Не стоит пытаться конструировать цельную концепцию на основе политически конъюнктурных, ситуативных «красивостях» ленинских высказываний и фрагментов политической публицистики не самого хорошего толка.

А. Элез уверен в том, что В. Ленин, «уже знакомый со сталинской концепцией нации», сознательно дифференцирует понятия «нация» и «национальность». Для «вычленения национальностей» В. Ленин, якобы вполне правомерно, берет единственный признак – признак общности языка. Дабы «взять конкретные данные о национальном составе учащихся в русских школах», он «берет данные о распределении учащихся… по родному языку»[67]. На наш взгляд нет никаких оснований умиляться подобной дифференциации понятий, даже если она не следствие простой небрежности. Определяя «национальность» по «родному языку», В. Ленин фактически отождествляет «национальную» и языковую общности. Но тогда зачем вводить неопределенный и совершенно непонятный термин «национальность»!? Более того, не вполне ясно, а точнее – совсем не ясно, что такое «родной язык». Это, вероятно язык, на котором должен был бы говорить ребенок, которого кто-то почему-то считает, например, татарином. И никого не интересует, знает он татарский язык или нет, считает он его родным, или нет. Категория «родной язык» в данном случае выступает как категория статистического учета в полицейском государстве, не более того. И то, что В. Ленин на основании статистических данных о «родном языке» учащихся строит умозаключения о мифическом «национальном составе», не делает ему чести.

Терминологический и концептуальный хаос, царящий в сочинениях В. Ленина, был следствием нежелания дать определение используемых понятий. Очевидно, что советские ученые не могли не обратить внимания на столь явное несовершенство понятийного аппарата в политической публицистике вождя мирового пролетариата. И, конечно же, всякий, кто затрагивал эту щекотливую тему, вынужден был давать свое, более или менее неуклюжее объяснение этого досадного факта.

Так В. Козлов оправдывал неспособность В. Ленина дать удовлетворительное определение понятий низким уровнем развития общественных наук в начале прошлого столетия. «В само слово «нация» В.И. Ленин вкладывал расширительный смысл, приближающийся к понятию «народ», «этническая общность». Существенное значение здесь, очевидно, имело и то обстоятельство, что области общественных наук, которые занимались национальной («этнической») проблематикой, в начале ХХ века были развиты слабо, поэтому многие важные термины еще не установились и не отдифференцировались; например, слово «народ», «народность», «нация», «национальность» употреблялись довольно неопределенно, как синонимы»[68]. Итак, слабое развитие социальных дисциплин избавляло В. Ленина от корректного употребления основополагающих терминов и определения понятий, являющихся ключевыми в «марксистской теории нации». Удивительным образом существование таковой не подлежало сомнению и не противоречило утверждению, согласно которому «теория нации как особого вида общности людей и ряда других, непосредственно связанных с ней этнических проблем в целом не занимали самостоятельного места ни в трудах В.И. Ленина, ни в трудах его великих предшественников К. Маркса и Ф. Энгельса, и поэтому «никто из них не оставил нам и определения нации»; это не означало, конечно же, «что В.И. Ленин являлся противником определения научных понятий…»; осуждение им «игры в дефиниции», оказывается, говорило «лишь о необходимости чрезвычайно осторожного и подлинно научного подхода к определению понятий»[69]. Осторожность такого рода, оказывается, побуждала классика употреблять интересующие нас понятия даже не на уровне обыденного сознания, а просто как бог на душу положит. А очевидная противоречивость в трактовке этих понятий запросто объяснялась некой особой диалектикой. Так, по мнению Ю. Семенова «диалектичность ленинского подхода», состоит в том, что этот автор «не только не считал нужным определять нацию подобным или сходным образом (посредством перечисления признаков. – В.Ф.), но и вообще не видел пользы в такого рода дефинициях»[70].

М. Крюков, в свою очередь, считает необходимым защитить авторитет В. Ленина как выдающегося методолога. По его мнению, терминологический разнобой в ленинских работах проистекал из-за того, что автор их «не считал нужным специально определять содержания понятия «нация» именно потому, что рассматривал его в качестве синонима понятия «народ» и не вкладывал в него какого-то особого (стадиального) смысла»[71]. Не вполне ясно, что такое «синоним понятия» (синоним может быть у лексической единицы, у слова; понятие же соответствует некому феномену, сущность которого может быть определена единственно правильным образом, если это определение верно, разумеется). Но в данном случае важно иное: даже если принять утверждение, согласно которому В. Ленин употреблял слово «нация» как синоним слова «народ», это ни на йоту не приблизит нас к пониманию ленинской интерпретации понятия «нация», поскольку в его работах отсутствует определение понятия «народ» (а слово это несет самые разные смысловые нагрузки даже на уровне обыденного сознания).

Теперь о том, что касается «стадиального смысла» понятия «нация» в работах В. Ленина. М. Крюков утверждает, что синонимичность «нации» и «народа» якобы «находится в явном несоответствии с широко распространенным мнением, будто Ленин связывал возникновение наций с эпохой капитализма…». Аргументируя это предположение, М. Крюков пишет: «Излагая взгляды К. Маркса…, Ленин писал: «Нации – неизбежный продукт и неизбежная форма буржуазной эпохи общественного развития». Но Ленин, разумеется, не мог не знать, что и Маркс, и Энгельс, часто применяли термин «нация» к этническим общностям не только средневековья, но и древности»[72]. Логика этой аргументации решительно непонятна. Если В. Ленин, «излагая взгляды К. Маркса», акцентировал внимание на том, что нация есть продукт буржуазной эпохи, значит, он действительно полагал, что основоположник марксизма думал именно так. Более того, он сам солидаризировался с этим умозаключением! И мнение М. Крюкова относительно знания В. Лениным факта употребления или неупотребления К. Марксом термина «нация» применительно к средневековью решительно не имеет отношения к однозначности интерпретации этой конкретной фразы в интересующем нас тексте. Так же как в уже цитированной полемике с Г. Михайловским, В. Ленин настаивал на том, что «Создание… национальных связей было не чем иным, как созданием связей буржуазных»[73]. И предположение М. Крюкова о том, что в данном контексте национальные связи следует интерпретировать как гражданские, не меняет сути дела. Очевидно, что В. Ленин в каких-то случаях привязывал «нацию» к эпохе нарождающегося капитализма, а в каких-то случаях решительно забывал об этом и употреблял это слово абсолютно произвольно, безотносительно к каким бы то ни было общественно-экономическим формациям. Так, например, он предлагает «считаться с тем, на какой ступени стоит данная нация по пути от средневековья к буржуазной демократии и от буржуазной демократии к демократии пролетарской»[74], что, естественно, предполагает присутствие нации и в средневековье, и в буржуазном обществе, и в государстве диктатуры пролетариата. И, оказывается, вовсе не так уж важен известный уровень развития капитализма для возникновения и становления наций. Выясняется, что «объективная действительность показывает наряду с высокоразвитыми капиталистическими нациями, целый ряд наций очень слабо и совсем не развитых экономически»[75].

Примечательно, что В. Козлов, отмечая смешение понятий «нация» и «народ» в работах В. Ленина, приходит к умозаключениям, во-первых, о том, что позволительно распространять часть «высказываний В.И. Ленина, внешне адресованных нации, на народы или этнические общности», а во-вторых, о том, что исследователям, пользующимся трудами В.И. Ленина по национальному вопросу, необходимо «стараться основываться не на отдельных фразах или фрагментарных выражениях, а на тех положениях, которые составляют методологически стройную систему взглядов В.И. Ленина»[76]. Вот только непонятно, какие же ленинские положения составляют эту самую стройную систему взглядов. И что же это за стройная система взглядов, которая состоит из фраз и отдельных выражений, которые в отдельности следует воспринимать как заведомо ложные.

Детальное знакомство с трудами В. Ленина при всем желании не позволяет читателю обнаружить сколько-нибудь стройную и непротиворечивую систему взглядов. Отсутствие таковой, неспособность определить понятия, выработать удовлетворительный терминологический аппарат, разграничить политическую и «этническую» нации не позволяет нашему автору сколько-нибудь корректно интерпретировать эмпирический материал в тех случаях, когда он берется рассуждать о «национальном составе» различных государственных образований.

Работа В. Ленина «Статистика и социология», написанная в начале 1917 г., вовсе не свидетельствует о компетентности автора в интересующем нас вопросе. Размышляя о «наиболее «чистых» в смысле цельности национального состава государств», он приводит в пример «три государства почти чистого национального состава – Францию, Англию и Германию», полагая, например, что чистоту национального состава Франции портят разве что 1,3% итальянцев. Наш автор, не шутя уверен, что французы являют собой некоторую «национальность», решительно не принимая во внимание тот факт, что в состав французской нации (граждан Франции) входят корсиканцы, говорящие на языке, близком к итальянскому (в конце ХХ советские этнологи насчитали их 280 тыс. чел.), баски, говорящие на особом, ни на какой другой не похожем языке (от 90 до 150 тыс. чел.), бретонцы, говорящие на двух языках романской и кельтской групп (более 1 млн. чел), каталонцы, чей язык близок к испанскому (250 тыс. чел)[77] и т.д. Многие французы и поныне относят себя к названным культурно-отличительным группам и до сих пор обладают особой идентичностью. Не говоря уж о том, что в начале ХХ столетия лишь немногим более половины французов говорили на французском языке! Уж коли В. Ленин конструирует французскую «национальность» (неведомую самим французам!), то он должен был бы вычленить из граждан Франции и все перечисленные выше реифицированные советскими этнологами группы в качестве особых «национальностей». Аналогичный анализ можно было бы при необходимости провести применительно и к таким «чистым национальностям» как «англичане», «германцы» и проч.

Или такой пассаж: «Из 88,7% белого населения Соединенных штатов 74,3% составляют американцы и только 14,4% – рожденные за границей, т.е. переселившиеся из других стран»[78]. Логика автора решительно не понятна. Значит, американцы (американская нация) – это только те, кто родился в пределах этого государства? В данном случае, вероятно, это единственный критерий отнесения к нации! При этом в другом месте В. Ленин пишет о том, что «нигде в мире не перемалываются так быстро и так радикально, как здесь, громадные национальные различия в единую «американскую нацию»[79]. В. Ленин понимает, а точнее – не понимает «нацию» крайне ситуативно, не особенно задумываясь о том, как поймет, и сможет ли понять его читатель.

В 1903 г. в статье «Положение Бунда в партии» В. Ленин назвал мысль о существовании еврейской нации «совершенно несостоятельной в научном отношении». Однако политическая ситуация изменилась – изменились и взгляды В. Ленина. В своих статьях 1913 и 1914 гг. он писал о необходимости отмены «всех национальных ограничений против всех наций – евреев, поляков и т.д.»[80], об угнетении «еврейской нации»[81], о евреях, как о «наиболее угнетенной и затравленной нации»[82] и проч.

Все это и многое другое в творческом наследии В. Ленина свидетельствует о том, что он решительно не представлял себе, что такое нация и каким образом можно дифференцировать ее среди прочих социальных сообществ. Не представлял до такой степени, что был не способен даже на уровне обыденного сознания выдерживать единожды принятую терминологию. Да и не считал нужным это делать, так как ту или иную интерпретацию слова «нация» в его работах читатель должен был угадывать из контекста, сам же он понимал, что решительно никакой «теории» нации он не «обогащает» и уж, конечно же, не «создает». Соответственно, и то, что позже назвали «ленинской национальной политикой», было абсолютно противоречиво, а политические и управленческие решения – ситуативны и крайне непоследовательны. Они были подчинены единственной идее, единственной цели: в условиях данной политической конъюнктуры максимально использовать протестные движения националистов для дестабилизации обстановки в России и организации вооруженного переворота. А после переворота – обеспечить выживание режима, всячески потакая национализму меньшинств, вопреки прежним собственным убеждениям и здравому смыслу.

Чтобы не быть голословным, обратимся к принципиальным политическим концептам. Представления В. Ленина о федерализме – весьма характерный пример «эволюции» взглядов этого автора.

Тогда, когда для лидера российской социал-демократии принципиально важно было создание единой партии «нового типа», и задача противостоять национализму внутри рабочего движения была весьма актуальна, слова «автономия» и «федерализм» в интересующем нас контексте были для В. Ленина неприемлемы. Высказывания его по этому поводу весьма категоричны и совершенно однозначны. Так, в письме своим армянским соратникам он пишет: «Чтобы быть вполне последовательным, Союз (имеется в виду Союз армянских социал-демократов. – В.Ф.) должен устранить из своей программы требование федеративной республики… Не дело пролетариата проповедовать федерализм и национальную автономию…»[83]. В это период В. Ленин убеждает своих сторонников в том, что истинные марксисты «безусловно, при прочих равных условиях, за централизм и против мещанского идеала федеративных отношений»[84], что они «относятся враждебно к федерации и децентрализации»[85]. Ему очевидно, что «Маркс расходится и с Прудоном, и с Бакуниным как раз по вопросу о федерализме», и что «федерализм вытекает из мелкобуржуазных воззрений анархизма»[86], что «теоретически обосновать федерализм можно только националистическими идеями…»[87]. Ну и так далее…

Однако политическая конъюнктура изменилась, а вслед за ней изменились и ленинские оценки федерализма: «Федеративная республика балканская – вот тот призывный клич, который бросили в массы наши братья, социалисты балканских стран, отстаивая самоопределение и полную свободу народов… И этот призывный клич истинных демократов, истинных друзей рабочего класса мы должны особенно подхватить перед лицом русской монархии…»[88]. И вот октябрьский переворот свершился, но власть висит на волоске. Уже в январе 1918 г. в написанной В. Лениным «Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа» будет заявлено: «Советская Российская республика учреждается на основе свободного союза свободных наций как федерация Советских национальных республик»[89]. Выясняется, что «демократический централизм отнюдь не исключает автономии и федерации»[90], что этот пресловутый «демократический централизм не только не исключает местного самоуправления с автономией областей, отличающихся… особыми национальным составом населения…, а напротив, необходимо требует того и другого»[91]. Ситуативные интересы побуждали В. Ленина уступить требованиям татарских, чувашских, башкирских и проч. националистов, и он без колебаний отказался от собственных воззрений на федерализм, не считая это оппортунизмом или отказом от марксизма. Причем избранная модель «национального федерализма» (РСФСР и, позже, – СССР) была далека от прудоновского понимания федерализма как формы территориальной демократии и стала наихудшей (и губительной!) формой государственного устройства России[92].

Ущербное понимание федерализма связано у В. Ленина еще с одним ошибочным и вредным политическим постулатом – с идеей права наций (этнонаций, разумеется!) на самоопределение. Под самоопределением наций он подразумевал отнюдь не становление европейских поликультурных и поликонфессиональных наций-государств в контексте идей Великой французской революции, а примитивное «государственное отделение их («национальностей». – В.Ф.) от чуженациональных коллективов» – именно так он и понимает «образование самостоятельного национального государства»[93]. Совершенно очевидно, что речь идет не о политическом самоопределении нации (сограждан государства), а о мифическом праве мифического сообщества (мифического, поскольку оно не определено) претендовать на разрушение целостности государства. «Может ли быть большая свобода национальности как таковой, чем свобода отделения, свобода образования самостоятельного национального государства?»[94].

Вообще, понять из ленинских сочинений, что же автор имел в виду, говоря о национальном государстве, сложно. Так он, казалось бы, справедливо полагает, что «для всей Западной Европы – более того, для всего цивилизованного мира – типичным, нормальным для капиталистического периода является национальное государство»[95]. Но выше уже было сказано о том, что В. Ленин понимал под французской нацией: не иначе как некую французскую национальность, абсолютное доминирование которой во Франции, как однонациональном государстве, ставят под сомнение проживающие в этой стране итальянцы! Таким образом, оказывается, что «национальные государства», по Ленину, – это государства, о поликультурности населения которых он не догадывается. А государства, о сложном в языковом, конфессиональном, культурном составе населения которых ему известно, он именует, вслед за К. Каутским, «государствами национальностей»! Вот пример такого рода интерпретаций: «К этому надо добавить еще более точное заключительное замечание Каутского, что пестрые в национальном отношении государства (так называемые государства национальностей в отличие от национальных государств) являются "всегда государствами, внутреннее сложение которых по тем или иным причинам осталось ненормальным или недоразвитым"»[96]. Вот для того, чтобы навести порядок и развалить «государства национальностей» на национальные составляющие, и был предложен лозунг «самоопределения наций».

Для В. Ленина такое право, декларируемое в политической риторике, было всего лишь средством привлечения националистов из числа культурных меньшинств к делу разрушения российской государственности. Эта мысль формулируется со всей определенностью: «Что касается до права угнетенных царской монархией наций на самоопределение, т.е. на отделение и образование самостоятельного государства, то с.-д. партия, безусловно, должна отстаивать это право… Вопрос о праве наций на самоопределение… непозволительно смешивать с вопросом о целесообразности отделения той или другой нации. Этот последний вопрос с.-д. партия должна решать в каждом отдельном случае совершенно самостоятельно с точки зрения интересов всего общественного развития и интересов классовой борьбы пролетариата…»[97]. Такого рода сентенциями изобилуют работы В. Ленина, посвященные «национальному вопросу». Пряник «самоопределения наций» неизменно появляется в них тогда, когда возникает потребность и возможность натравить меньшинства сначала на государство, потом – на белую армию. При этом ленинская «нация» («национальность») – неопределенное статистическое множество людей без фиксированного членства, что делает невозможным диагностику принадлежащих к этому множеству лиц – приобретает некую онтологическую целостность и наделяется правосубъектностью.

Самоопределение наций вплоть до обособления таковых в границах собственных государств или субъектов федеративного государства – эти ошибочные и опасные идеологемы вступали в острое противоречие с идеей национально-культурной автономии. В. Ленин называет национально-культурную автономию «мерзостью»[98] и видит «основной, принципиальный грех» ее в том, что «она стремится воплотить в жизнь… до конца доведенный национализм»[99], «обманывает рабочих призраком культурного единства наций»[100]. Узость исключительно классового подхода к решению «национального вопроса» не позволила В. Ленину понять и должным образом оценить то рациональное зерно, которое присутствовало в бауэровской концепции национально-культурной автономии: мы имеем в виду идею экстерриториального культурного самоопределения индивидов. В бурной полемике с австрийскими социал-демократами В. Ленин вместе с грязной водой выплеснул из корыта и ребенка.

Наконец, можно упомянуть такой в принципе разумный политический постулат, как требование «полнейшего национального равенства и братства»[101]. Впрочем, этот постулат был бы разумен в том случае, если бы речь шла о равенстве индивидов в выборе форм реализации своей культурной и языковой идентичности, а не о равенстве онтологизированных «наций» (этнонаций, разумеется!), наделенных, якобы, объективными признаками. Требование же «никаких привилегий ни одной нации, ни одному языку!»[102] само по себе нелепо, поскольку нельзя ни дискриминировать, ни, напротив, предоставлять какие бы то ни было льготы и привилегии ситуативному статистическому множеству лиц, вычленяемому по принципу принадлежности к сообществу, сущностно определить которое никому не удалось. Просто нет критериев отнесения к чему-то, неведомо чему! Отметим также, что даже этот принцип «полнейшего равенства» был позже пересмотрен В. Лениным вследствие странной русофобии. Согласно его воззрениям, «интернационализм со стороны угнетающей нации или так называемой «великой» нации (великой только своими насилиями, великой только так, как велик держиморда) должен состоять не только в соблюдении формального равенства наций, но и в таком неравенстве, которое возмещало бы со стороны нации угнетающей, нации большой, то неравенство, которое складывается в жизни фактически»[103]. Такое неравенство (позже названное «позитивной дискриминацией») весьма опасно и, как показала практика, чревато большими бедами для представителей культурных и языковых меньшинств, так как, в конечном счете, неизбежно провоцирует шовинизм культурно доминирующей группы.

Вот, собственно говоря, и весь универсум ленинских идей относительно наций и национальной политики. В этом универсуме нет ни одной светлой идеи, ни одного корректного определения понятий, ни одного непротиворечивого политического концепта. Полагать, что «это – подлинная сокровищница теоретической мысли, которая составляет фундамент марксистско-ленинской теории национального вопроса и поныне сохраняет свое значение и актуальность»[104], можно только либо по неведению, либо руководствуясь строгими идеологическими предписаниями в условиях тоталитарного общества. К сожалению, весь этот континуум заблуждений лег в основу сталинской «теории нации», которая стала на многие годы методологической основой отечественной теоретической этнологии.

Товарищ Сталин, Вы большой ученый…

Выше уже было сказано о том, что в известном смысле можно говорить о «неразделенном соавторстве» вождей мирового пролетариата в создании дефиниции «нации» и формулировании целого ряда идеологем, столь губительно повлиявших на становление и развитие отечественной науки.

Случилось так, что благодаря пропагандистским усилиям В. Ленина, статья И. Сталина «Марксизм и национальный вопрос» была канонизирована и очень быстро «получила статус классического произведения, обосновавшего теорию и программные установки большевизма по национальному вопросу»[105]. В дальнейшем уже сам И. Сталин ревностно следил за тем, чтобы его приоритет в деле разработки «теории нации» ни у кого не вызывал сомнения. Известно, что в 1933 г. он дал Е. Ярославскому письменное указание отразить в печально знаменитом «Кратком курсе истории ВКПб» значение собственных теоретических изысканий в специальном разделе «Сталин и национальный вопрос»[106].

Напротив, В. Ленин, ни в коей степени не претендовал на создание собственной «теории нации» и охотно прибегал в своих статьях к авторитету К. Каутского. Именно его (до поры!) почитал он наиболее компетентным автором в среде марксистских публицистов, писавших на интересующую нас тему, и не вполне обоснованно противопоставлял его взгляды на природу нации взглядам О. Бауэра и Р. Шпрингера. (Два последних автора не были любимы В. Лениным в силу политической конъюнктуры и воспринимались им как оппоненты К. Каутского.) Именно в силу последнего обстоятельства в советской историографии утвердилась ошибочная точка зрения, согласно которой «О. Бауэр и К. Каутский предложили две взаимоисключающие дефиниции этого понятия»[107].

Мы считаем полезным напомнить об этом, поскольку представления названных «австромарксистов» о нации и их определения этого понятия легли в основу сталинской «теории нации» и, прежде всего, в основу сталинского общепринятого в советской историографии определения.

Факт плагиата, так же как и эклектичность сталинской дефиниции неоднократно отмечали и российские, и зарубежные исследователи. Ю. Семенов подчеркивает, что в первых двух разделах своей статьи И. Сталин «даже стилистически «использовал» работы К. Каутского…»[108]. Именно Ю. Семенов первым обосновал вывод о компилятивном характере сталинского определения: «К. Каутский… как на важнейший признак нации указывал, прежде всего, на общность языка, затем на общность территории, подчеркивая при этом, что основой возникновения нации является развитие капитализма… В таком же точно порядке признаки нации излагаются в работе И.В. Сталина… Три указанных признака нации И.В. Сталин дополняет четвертым, на этот раз заимствованным из работы О. Бауэра, – общностью национального характера, которую он называет психическим складом»[109]. Сталинские заимствования у К. Каутского отмечали в своих работах Р. Медведев[110], М. Крюков[111], Р. Такер[112]. То, что И. Сталин в своей статье «резюмировал некоторые идеи австромарксистов», констатировал С. Соколовский[113].

Чем же обогатил И. Сталин наши представления о нации?

Прежде всего, обратимся к сталинскому определению интересующего нас социального феномена. Точнее, к двум сталинским дефинициям, предложенным в разное время и весьма различным по своей сути.

Первое определение было дано в статье «Национальный вопрос и социал-демократия», впервые опубликованной в журнале «Просвещение» в 1913 г. (Впоследствии оно воспроизводилось в целом ряде переизданий этой работы.) Согласно этому определению, «нация – это исторически сложившаяся устойчивая общность языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры»[114].

Итак, нация – это некая общность. «Общность» в метафизическом смысле есть категория совместного бытия или взаимодействия, в социологическом смысле – группа людей. Постараемся интерпретировать сталинское понимание нации в том, и в другом контексте. Можем ли мы вообразить себе совместное бытие, взаимодействие языка, территории, экономики и психического склада? Психического склада или языка кого? Людей? Но они в метафизическом понимании слова «общность» отсутствуют вовсе. (Ю. Семенов еще в 1966 г. справедливо отметил, что в данной сталинской «формулировке отсутствует даже указание на то, что нация есть ни что иное, как определенная общность людей»[115].) Каким образом могут взаимодействовать язык (средство коммуникации, знаковая система) и территория (почва, очерченная границей)? В чем состоит совместность их бытия? Напротив, в социологическом понимании этой лексической единицы люди (группа людей) присутствуют, но грамматическая конструкция сталинского определения нации исключает такую трактовку слова «общность». В противном случае мы получим: «…устойчивая группа людей языка, территории, экономической жизни и психического склада…» и фраза вообще утратит всяческий смысл.

Понять, о чем же идет речь в этом немыслимом определении понятия «нация» невозможно ни в том, ни в другом случае. Можно только изумляться тому факту, что этот набор слов на долгое время стал общепризнанной и общепринятой догмой. Видимо, эту версию интересующей нас дефиниции следует отнести к скверному знанию русского языка, что простительно недоучившемуся семинаристу И. Джугашвили. Но почему на грамматическую конструкцию сталинского определения нации не обратили внимания соратники, и, прежде всего, – В. Ленин, решительно непонятно.

Вероятно, на неуклюжесть формулировки обратили внимание сотрудники Института марксизма-ленинизма (ИМЛ), готовившие издание второго тома сочинений вождя. Может быть, и сам И. Сталин вдруг осознал несостоятельность собственной дефиниции, но факт тот, что в тексте статьи «Марксизм и национальный вопрос», опубликованном в собрании сочинений, мы имеем иную ее редакцию.

Теперь «нация» предстает как «исторически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе общности языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры»[116]. Как это ни парадоксально, внесенные изменения ничуть не улучшили стилистику определения и не сделали его понятнее.

Да, теперь мы знаем, что нация – это все-таки люди, человеческое множество. Но когда мы пытаемся понять, «на базе» чего сложилась эта общность людей, мы вновь возвращаемся к нелепости первоначальной редакции сталинского определения. Из определения следует, что некая общность людей сосуществует с какой-то иной общностью феноменов, которые по природе своей просто не могут составлять общность.

На это обстоятельство уже давно указал Ю. Семенов: «В этой формулировке… обращает на себя внимание то, что общность людей поставлена в один ряд с общностью языка, общностью территории, общностью экономической жизни, общностью психического склада… Необычайно четко вырисовывается, что все эти признаки понимались не как определенные общности людей (языковая, территориальная…) и не как момент общности людей, а как явления, хоть и не существующие без людей… но, тем не менее, представляющие нечто самостоятельное»[117]. И дальше совершенно справедливо он отмечает, что «по существу в данном случае мы имеем дело не с иной формулировкой того же самого определения нации, а с новым ее определением… что общность языка, территории и т.п. образуют не саму нацию, как это вытекало из первого варианта, а лишь базу, на которой как своеобразная надстройка возникает нация, что они не являются ее составными частями, элементами. Спрашивается, что же возникло на базе общности языка, территории и т.п., что же такое… нация как определенное общественное явление? Ответа на этот вопрос мы не находим»[118].

Правда, уже на следующей странице И. Сталин дает такой комментарий к дефиниции «нация». «Необходимо подчеркнуть, что ни один из указанных признаков, взятый в отдельности, недостаточен для определения нации. Более того, достаточно отсутствия хотя бы одного из этих признаков, чтобы нация перестала быть нацией… Только наличие всех признаков, взятых вместе дает нам нацию»[119]. (Отметим в скобках, что В. Ленин, судя по всему, не разделял сталинскую идею о том, что отсутствие хотя бы одного из перечисленных признаков, лишает нацию ее социальной самости. Солидаризируясь с К. Каутским в том, что территория есть существенный признак нации, он тем не менее писал о «нациях с территорией» и «нации без территории»[120]. Этот факт отмечает в своей статье М. Крюков[121].)

Итак, язык, территория, экономика, психический склад и культура представляют собой, по мысли И. Сталина, действующие признаки[122] нации. Конструирование этих признаков в его канонизированном труде стало камнем преткновения отечественной этнологии. Фактически экстраполировав сталинское определение нации на определение «этноса», советские этнографы позволили увлечь себя в методологический тупик. Теоретическая мысль так и блуждала в поисках подтверждения правомерности вычленения этих признаков или изыскании новых (что само по себе уже было дерзостью!). Это была катастрофа отечественной науки, обернувшаяся ее гносеологическим бесплодием.

Дело в том, что каждый из названных признаков (кроме психологического склада) сам по себе, «взятый в отдельности» служит имманентным признаком реально выделяемых общностей – локальных, лингвистических, культурных, экономических. Взятые вместе, они продолжают характеризовать отдельные общности, но не позволяют отчетливо вычленить новую, сущностно особенную. Среди выделенных признаков отсутствует один – тот, который позволил бы дифференцировать нацию как особый тип социальной общности. Ю. Семенов писал по этому поводу: «Мы знаем, что такое языковая, территориальная, экономическая, культурная общность людей, взятые в отдельности. Что же они представляют собой взятые вместе? Когда языковая, территориальная, экономическая общности людей накладываются друг на друга, то образуют ли они вместе взятые нечто единое целое, возникает ли при этом качественно новое явление, которое не может быть сведено к сумме составляющих его? В случае отрицательного ответа не имеет смысла говорить о возникновении новой общности людей – национальной; в случае положительного – опять возникает вопрос: в чем же сущность этого явления, к какому роду явлений оно относится, каково его место среди общественных явлений?.... Общий недостаток их (определений, подобным сталинскому. – В.Ф.) в том, что все они эклектичны. Не выражая сущности наций, они не дают возможности отделить это явление от остальных, провести качественную грань между этим и всеми остальными»[123].

А. Элез, полемизируя с А. Кузнецовым по поводу признаков этнической общности (напомним, все перечисленные признаки были априорно интерпретированы советскими этнографами как этнические, а нация – как стадия развития этнической общности; о правомерности такой интерпретации – ниже), пишет следующее. «Известен ли А. Кузнецову… определяющий признак этнической общности? Если да, то почему не указан? Если же нет, то в таком случае ни один предлагаемый набор признаков (будь их хоть всего два) не может считаться обоснованным: где логическое доказательство научной целесообразности именно такого сочетания признаков для вычленения некоторого ряда объектов? Скажем, есть ли смысл… вычленять группу объектов, если в жесткий набор признаков вычленения включить цвет волос, профессию, половую принадлежность, а в придачу – место захоронения прабабушки. И где гарантия того, что человечество может быть более или менее исчерпывающим образом разделено на столь несуразные группы? Если же сочетание трех признаков предлагается не по логике, не на основе некоторого имеющегося у автора понятия о предмете, а на основании эмпирического наличия такого нечто, как этническая общность, то это – вообще методологическая нелепость…»[124]. Все сказанное полностью может быть отнесено и к методологической целесообразности вычленения признаков группы на основании эмпирического наличия такого нечто, как сталинская «нация». (Хотя сам А. Элез и не согласен с правомерностью такого отнесения.)

Теперь, об «общности психического склада, сказывающегося в общности культуры, как одной из характерных черт нации»[125]. Как понимает этот атрибут нации сам автор интересующего нас определения? Он полагает, что «нации отличаются друг от друга не только по условиям жизни, но и по духовному облику, выражающемуся в особенностях национальной культуры… не малую роль играет… своеобразный психический склад… или как его еще называют иначе – национальный характер», который «является для наблюдателя чем-то неуловимым, но поскольку он выражается в своеобразии культуры, общей нации (!? – В.Ф.), – он уловим и не может быть игнорирован».

Итак, этот признак нации для наблюдателя неуловим, однако он выражается в своеобразии культуры. Каким образом он это делает, что именно делает его уловимым, И. Сталин нам не сообщает.

Выстраиваем синонимический ряд, призванный определить сущность данного признака «нации»: духовный облик – психический склад – национальный характер – что-то неуловимое. С тем, что это «что-то неуловимое» мы готовы согласиться сразу и безоговорочно. Все остальное вызывает недоумение. Отбросим сразу «духовный облик» как некую фигуру речи, более пригодную для воскресной проповеди, нежели для концептуализации сложных социальных феноменов. Мы знаем только, что духовное – это нематериальное, но что такое нематериальный облик, или облик духа – мы представить себе не можем. «Национальный характер» нам тоже мало что прояснит, поскольку здесь мы имеем дело с логическим кругом в определении. Чтобы понять, что такое национальный характер, нужно знать, что такое нация, а для того чтобы понять, что такое нация, нужно знать, что такое национальный характер. (В дальнейшем этот порочный круг мы встретим в многочисленных определениях «этноса», среди атрибутов которого непременно указывается на наличие «этнического самосознания».)

Отвергая представления О. Бауэра о «национальном характере», И. Сталин конкретизирует собственное видение этого социального феномена. «Но что такое национальный характер, как не отражение условий жизни, как не сгусток впечатлений, полученный от окружающей среды? Как можно ограничиваться одним лишь национальным характером, обособляя и отрывая его от породившей его почвы?»[126]. Эта конкретизация делает определение национально характера еще менее понятным. Есть ли у нас основание считать, что индивиды с различной «национальной» идентичностью, проживающие дисперсно в одной «окружающей среде», на одной «почве», испытывают от восприятия среды различные «впечатления»? Каким образом «почва» порождает какой бы то ни было «характер», пусть даже не «национальный»? Какое отношение «впечатления» имеют к характеру?

Характер – не что иное как совокупность устойчивых индивидуальных особенностей личности; никаких надиндивидуальных, внеличностных характеров нет и быть не может. Нет индивида – нет характера. Если это так, то под национальным характером, видимо, следует понимать характер, присущий всем индивидам, составляющим нацию и отличающимся тем от индивидов, принадлежащих к иной нации. Как бы ни понимали мы этот социальный феномен, принять последнее утверждение затруднительно.

Сталинский миф о «национальном характере» стал в дальнейшем питательной средой для взращивания околонаучных рассуждений о том, что «характер этноса – не сумма характеров отдельных его представителей, а фиксация типических черт, которые присутствуют в разной степени и в разных сочетаниях у значительного числа индивидов»[127]. Но как же критериальным (отличительным) признаком общности может быть признак, распадающийся на различные черты, которые, в свою очередь, в «разной степени», «в разных сочетаниях» проявляются отнюдь не у всех, а всего лишь у «значительной части» индивидов, к этой общности принадлежащих!?

Покончив с признаками, И. Сталин сообщает читателю, что «нация – не расовая и не племенная, а исторически сложившаяся общность людей»[128]. Неуместным выглядит здесь употребление противительного союза «а». Что значит «исторически сложившиеся»? Вероятно то, что общность складывается на протяжении какого-то исторического периода, иначе говоря, за какое-то более или менее продолжительное время. (Сам И. Сталин поясняет это таким образом: «Всякое историческое явление подлежит закону изменения, имеет свою историю, начало и конец».[129]) Союз «а» может означать только то, что расе или племени в этом отказано. И. Сталин упрекает О. Бауэра в том, что тот «смешивает нацию, являющуюся исторической категорией, с племенем, являющимся категорией этнографической»[130]. В контексте представлений об «исторических явлениях» представляется странным нежелание считать «племя» исторической категорией. Возможно, И. Сталин дифференцировал категории по их дисциплинарной принадлежности? Но в этом случае следует иметь в виду, что научные категории высокой степени абстракции раскрывают сущность явлений и интерпретируются единообразно во всех социальных науках вне зависимости от того, в предметной области какой из них эта категория оказывается востребованна. Может быть, речь идет о том, что племя, как примитивная общность, не участвует в историческом процессе, не может быть предметом внимания историков, а обречено представлять лишь этнографический интерес?

Можно предположить, что, рассуждая об исторически сложившейся нации, И. Сталин имел в виду гражданскую нацию, формирующуюся в период буржуазных революций? Ничего подобного. Собственно говоря, нет нужды специально это доказывать. И. Сталин сам весьма недвусмысленно высказывается в пользу того, что национальная общность отлична от государственной. Он задается риторическим вопросом: «Чем отличается общность национальная от общности государственной?», и дает на него неожиданный ответ: «Между прочим, тем, что национальная общность немыслима без общего языка, в то время как для государства общий язык не обязателен». При этом спешит уточнить, что «речь, конечно, идет о народно-разговорных языках, а не об официально-канцелярских»[131]. Таким образом, разграничиваются государственный (официально-канцелярский) и «фольклорный» (народно-разговорный) языки. Обратим внимание на слово «народный», которое мы должны, видимо, читать как синоним слова «национальный» в сталинском понимании (или непонимании) этого слова (из контекста ясно, что речь не идет о народе как населении данной территории, или как о гражданской нации, или как о простолюдинах).

Итак, язык, «между прочим»... Значит, существуют и другие, прочие отличия сталинской трактовки «нации» от понимания таковой как согражданства. Сам он об этих отличиях умалчивает, но для нас важна констатация того, что в работах И. Сталина речь не идет о политической, гражданской нации, нации-государстве. А. Элез утверждает, что И. Сталин «давал определение вообще-то не этнической общности»[132]. Но если речь идет и не о политической, и не об этнической интерпретации нации, то о какой же?! Как типологизировать эти вычленяемые И. Сталиным общности? В какой типологический ряд их вписать?

Иногда, впрочем, И. Сталин забывает о своем постулате, согласно которому «национальная общность отличается от общности государственной». Он провозглашает, что «нация является не просто исторической категорией, а исторической категорией определенной эпохи, эпохи подымающегося капитализма»[133] и в соответствии с этим придумывает странную априорную схему. Согласно этой схеме «англичане, французы, германцы и прочие сложились в нации при победоносном шествии… капитализма. Но образование наций означало там (в Западной Европе. – В.Ф.) вместе с тем превращение их в самостоятельные государства. Английская, французская и прочие нации являются в то же время английским и прочими государствами… Несколько иначе происходит дело в Восточной Европе. В то время как на Западе нации развились в государства, на Востоке сложились междунациональные государства, государства, состоящие из нескольких национальностей», так как «в условиях слабо развитого капитализма… оттертые на задний план национальности не успели еще консолидироваться экономически в целостные нации»[134]. (Строго говоря, «нации» вообще не превращаются в «государства» нигде и никогда. Нации есть люди, граждане государств, а не собственно государства, национальная принадлежность – это согражданство.)

Но почему же на Востоке «дело происходит иначе» чем на Западе? Вероятно, читатель должен думать, что английская нация-государство есть результат эволюции единой английской «национальности», французская нация-государство есть результат эволюции единой французской «национальности» и проч. Речь не идет о том, что французская нация, граждане французского государства сформировались из бретонцев, эльзасцев, корсиканцев, басков и проч., сохраняющих в той или иной степени языковое и культурное своеобразие, так же как и особую идентичность, вплоть до наших дней. И. Сталин, должно быть, так же, как и В. Ленин, просто не знал, что французы никогда не были гомогенной культурной или языковой общностью, не были тем, что в «советской теории этноса» именовалось общностью этнической. Он попросту не знал, что и в Западной Европе нации-государства складывались как «междунациональные государства, состоящие из нескольких национальностей». (Если, конечно, рассматривать бретонцев, корсиканцев, басков и проч. в парадигме «этноса».)

Читаем далее. «Но капитализм начитает развиваться и в восточных государствах… Нации экономически консолидируются… Но проснувшиеся к самостоятельной жизни оттесненные нации уже не складываются в независимые государства: они встречают на своем пути сильнейшее противодействие со стороны руководящих слоев командующих наций… Так складываются в нации чехи, поляки и т.д. в Австрии; хорваты и проч. в Венгрии; латыши, литовцы, украинцы, грузины, армяне и проч. в России»[135]. Теперь становится понятно окончательно, что государство-нация И. Сталину не ведомо. За таковое он принимает государства, в которых, как ему кажется, проживает одна большая «национальность», ставшая «нацией» в условиях капитализма. В поликультурных же государствах эпохи капитализма, согласно этой доктрине, есть «нация командующая» и «нации оттесненные», «складывающиеся», а также «национальности», не успевшие сложиться в нации. Все это и давало основания в дальнейшем интерпретировать сталинскую «нацию» как большой «этнос», достигший определенного уровня развития. Судя по всему, и «нация командующая», и «нации оттесненные» не перестают при этом быть «национальностями». Вот недвусмысленное подтверждение этого в тексте источника. «Политика репрессий на этом не останавливается. От «системы» угнетения она нередко переходит к «системе» натравливания наций… И поскольку такая политика удается, она представляет величайшее зло для пролетариата… всех национальностей государства»[136].

Итак, для обозначения того, что в «советской теории этноса» принято было называть «этносом» («этнической общностью») И. Сталин в разных контекстах использовал термины[137] «нация», «национальность» и «народ». (Об этом можно судить только по смыслу ряда высказываний; определения терминов – т.е., собственно, понятий[138] «национальность» и «народ» – И. Сталин не дает.) Впрочем, в одной из малоизвестных ныне статей мы находим нечто похожее на дефиницию: «Угнетенные национальности угнетаются обычно не только как крестьянство и городской трудовой люд, но и как национальности, т.е. как трудящиеся определенной государственности, языка, культуры, быта, нравов, обычаев»[139]. В данном случае, казалось бы, И. Сталин близок к пониманию пресловутой «национальности» как некого культурно-отличительного сообщества. Если бы не одно «но»: невесть откуда в определение вторгается еще и государственность, что сразу же делает и эту попытку дать определение абсолютно несостоятельной.

«Национальность», безусловно, фигурирует в сталинских текстах и как синоним слова «народ»: «Борьба за освобождение угнетенных национальностей не могла не превратиться в борьбу… за освобождение колониальных и неполноправных народов от гнета капитала»[140]. Или: «Раньше национальный вопрос замыкался обычно тесным кругом вопросов, касающихся… «культурных» национальностей. Ирландцы, венгры, поляки, финны, сербы и некоторые другие национальности Европы – таков тот круг неполноправных народов, судьбами которых интересовались герои второго Интернационала. Десятки и сотни миллионов азиатских и африканских народов, терпящих национальный гнет в самой грубой и жесткой форме, обычно оставались вне поля зрения»[141].

И «национальность», и «народ» при этом рисуются в воображении И. Сталина как некое онтологизированное сообщество с имманентными характеристиками, определенным членством, с осознанными общими ценностями, правами и обязанностями, с особой коллективной судьбой.

Вот примеры такого рода доктринерства. «Упомянутый пункт программы… говорит о свободе национальностей, о праве национальностей свободно развиваться, об обязанности партии бороться против всяких насилий над ними… право национальностей по смыслу этого пункта не должно быть ограничено, оно может дойти как до автономии и федерации, так и до сепарации»[142]. Или: «Национальность решает свою судьбу, но значит ли это, что партия не должна влиять на волю национальности в духе решения, наиболее соответствующего интересам пролетариата?»[143]. В приведенных фрагментах сталинских текстов ярко и наглядно являет себя главный концепт грядущего примордиализма; в советской этнографии «этнос», «народ», «национальность» как особый тип социальной общности наделяется устойчивыми характеристиками и способностью проявлять единую волю – иначе говоря, обладает правосубъектностью. Это печальное заблуждение и по сей день владеет умами многих российских ученых и политиков[144].)

Вместе с тем, собственные представления о «нации» и «национальности» чаще всего не позволяют И. Сталину сколько-нибудь последовательно трактовать наблюдаемые социальные процессы и явления. Он ничтоже сумняшеся может писать о партии как о «единой организации, объединяющей грузинских, русских, армянских и мусульманских рабочих…»[145]. В типологический ряд, строящийся по одному логическому основанию, включается элемент, принадлежащий к другому основанию: среди названных «национальных» общностей («национальностей») оказывается общность конфессиональная. Что это? Случайность? Небрежность? В другой работе мы встречаем такой пассаж: «А поднявшаяся сверху волна воинствующего национализма… вызывала ответную волну национализма снизу… Усиление сионизма среди евреев, растущий шовинизм в Польше, панисламизм среди татар, усиление национализма среди армян, грузин, украинцев… все это факты хорошо известные»[146]. Скорее всего, мы имеем дело с автором не только небрежным, но и не способным различать придуманные им «национальные» и конфессиональные общности. Панисламизм отнесен к проявлениям национализма. (Обратим внимание на то, что общность религии отнюдь не является для И. Сталина имманентным «признаком» нации.)

В соответствии с таким пониманием «нации» и «национальности», прилагательное «национальное» И. Сталин употребляет исключительно как нечто специфическое для некой конкретной «нации» или «народа». Соответственно, «национальная обстановка» – это ни что иное, как этноконтактная ситуация на языке современных этнологов и политиков. Вот примеры такого словоупотребления. «Если они думают и впредь практиковать политику расслаивания сверху; если они думают, что можно русские образцы пересаживать в специфическую национальную обстановку, не считаясь с бытом и конкретными условиями; если они думают, что, борясь с национализмом, надо вместе с тем выкинуть за борт все национальное; словом, если «левые» коммунисты на окраинах думают оставаться неисправимыми, – то я должен сказать, что из двух опасностей «левая» опасность может оказаться наиболее опасной опасностью»[147]. Характерные для И. Сталина устойчивые фразеологизмы «национальные кадры», «национальные элементы» несут совершенно определенную смысловую нагрузку, их следует понимать как «принадлежащие к национальностям, к нациям», то есть к пресловутым «этносам» (в терминологическом континууме советской этнографии)

Понять, какую же социальную общность И. Сталин считает «нацией», исходя из предложенного им определения и на основе выделяемых признаков, трудно. Может быть, ситуацию прояснят примеры, приводимые им в качестве иллюстрации вычленяемого им социального феномена?

Из этих примеров мы узнаем, в частности, следующее. «Англичане и американцы раньше населяли одну территорию, Англию, и составляли одну нацию. Потом одна часть англичан выселилась из Англии на новую территорию, в Америку, и здесь, на новой территории, с течением времени, образовала новую северо-американскую нацию»[148]. Таким образом, американцы «раньше» (чем что!?), вероятно, до открытия Америки, населяли Англию. Потом часть англичан переселилась в Америку и образовала северо-американскую нацию. Американцы же, надо думать, так и остались жить в Англии, поскольку «выселялись» на новую территорию только англичане. Именно они и образовали северо-американскую нацию, в то время как выходцы из Франции, Германии, Северной Ирландии, России, Мексики и проч. никакой нации не образовали и томятся в США, лишенные всякой национальной идентичности.

Читаем далее. «Взять хотя бы грузин. Грузины дореформенных времен жили на общей территории и говорили на одном языке, тем не менее, они не составляли, строго говоря, одной нации… Грузия как нация появилась лишь во второй половине ХIХ века…»[149]. Не грузины, а Грузия! Случайная оговорка? Нет. На другой странице находим: «Новая Англия, как нация, отличалась тогда от Англии, как нации…»[150]. То ли терминологическая небрежность, то ли полное непонимание предмета собственных теоретических изысканий.

Итак, главным достижением И. Сталина апологеты «марксистской теории нации» почитали и почитают определение этого понятия и вычленение совокупности признаков, якобы позволяющих вычленить ее из ряда прочих социальных общностей. Однако в сталинских статьях, посвященных интересующему нас сюжету, имеется еще один концепт, прочно укоренившийся в советском обществоведении вообще и в этнологии – в частности. Речь идет о попытке обосновать правомерность утверждения об универсальной стадиальности «национальных» (в сталинском понимании этого слова) или «этнических» (в интерпретации советских этнографов) общностей. Частью «обязательной программы» для советских этнографов стала «истматовская концепция, выросшая из ранее популярных среди советских лингвистов… идей Н. Марра о стадиальности в развитии языков» и идей И. Сталина, сформулированных «уже не в специальных лингвистических, а в обществоведческих терминах – «племя», «народность», «нация»… На этой методологической основе «была выстроена целая стадиальная концепция, причем, если у И. Сталина речь шла именно о языках… то очень скоро это сталинское положение уже без участия автора выросло в целую теорию исторической смены типов этнической общности»[151].

Впрочем, по этому поводу высказывались различные точки зрения.

Согласно первой (ее разделяет большинство исследователей) «оба эти момента – содержавшийся в подходе И. Сталина к проблеме нации комплекс ее основных признаков и непосредственно вытекавшее из сталинских идей о языке положение о нации как «высшем типе этноса» – вошли в теоретико-методологический арсенал советских философов, историков и этнографов и практически без изменения были донесены до наших дней» (С. Рыбаков)[152].

Согласно другой, «сталинская концепция нации была «обогащена» (усилиями этнологов, философов, социологов, историков) специальной теоретической конструкцией, получившей в последние десятилетия название «триады»: племя – народность – нация; в этой конструкции народность была превращена из нации периода становления в нечто самостоятельно сущее, в объект, рядоположенный племени и нации (которые даже по отношению друг другу – отнюдь не однопорядковые явления)» (А. Элез)[153]. И. Сталин, якобы, к созданию концепции «триады» отношения не имел. (Да, конечно же, племя и нация – вовсе не однопорядковые явления. С этим нельзя не согласиться. Но вот только догадывался ли об этом И. Сталин?)

Отметим, что упомянутые точки зрения не представляются антагонистичными. Действительно, И. Сталин писал о стадиальности «национальных» общностей в связи со стадиальностью развития языков и сам не сформулировал более или менее стройной концепции эволюции придуманной им общности от племени к нации в связи со сменой общественно-экономических формаций. Просто потому, вероятно, что вообще не был способен создать какую бы то ни было стройную теорию. Однако, рассуждая о языках, наш автор действительно вполне недвусмысленно пишет о том, что «бывают… процессы, когда единый язык народности, не ставшей еще нацией в силу отсутствия экономических условий развития, терпит крах вследствие государственного распада этой народности, а местные диалекты, не успевшие еще перемолоться в едином языке, оживают и дают начало образованию отдельных самостоятельных языков»[154]. В приведенной цитате совершенно явно присутствует мысль о том, что существует некая социальная общность – «народность», отличная от «нации» в силу того, что первая не успела стать второй. И вместе с тем, очевидно, имплицитно присутствует и другая мысль: о том, что та и другая генетически связаны и первая, при известных условиях, станет второй. Таким образом, если быть последовательным, нужно признать, что существует особый тип социальной общности, которая в своем развитии проходит ряд этапов, и на каждом этапе своего развития представляет собой вполне самостоятельную, особенную общность людей, обладающую качественной определенностью. Более того, И. Сталин в иных случаях пытается привязать ту или иную стадию развития интересующего нас социального феномена к той или иной общественно-экономической формации. Вот пример такого социологизирования: «Первобытно-общинный родовой строй не знал классов, следовательно, не могло быть там и классового языка… Что касается дальнейшего развития от языков родовых к языкам племенным, от языков племенных к языкам народностей и от языков народностей к языкам национальным, то везде, на вех этапах развития язык… был общим и единым для всего общества»[155]. Если следовать логике А. Элеза, то и род, и племя, также как народность, следует признать лишь различными стадиями формирования нации.

Впрочем, сам И. Сталин вовсе не строго придерживается концепции «триады». И в ряде случаев просто ставит читателя в тупик противоречивостью смыслов, вкладываемых в тот или иной термин. Он, в частности, полагает, что «языки… племен и народностей были не классовые, а общенародные, общие для племен и народностей… В дальнейшем, с появлением капитализма, с ликвидацией феодальной раздробленности и образованием национального рынка, народности развились в нации, а языки народностей – в национальные языки. История говорит, что национальные языки являются не классовыми, а общенародными языками, общими для членов наций и едиными для нации»[156]. Но для того, чтобы язык «племени» или «народности» был «общенародным», нужно, чтобы «племя» и «народность» были тождественны «народу»!

В статье «Марксизм и национальный вопрос» И. Сталин противопоставлял нацию как «историческую категорию» и племя как «категорию этнографическую», в другой же работе («Ответ товарищам Д. Белкину и С. Фуреру») пишет о том, что «этнография не знает ни одного отсталого народа, будь он таким же или еще более первобытным, чем, скажем, австралийцы или огнеземельцы прошлого века, который не имел бы своего звукового языка»[157]. Очевидно, что термин «народ» (он маркирует именно первобытные племена австралийцев и огнеземельцев) в данном случае вторгается в предметную область этнографии и становится, таким образом, «категорией этнографической». Вспомним, что «нация», «национальность», «народ», – эти слова для И. Сталина синонимичны. Все это очень мало напоминает стройную теорию. А. Элез абсолютно прав, когда пишет о том, что «нация была превращена этнологией в один из типов «этнических общностей»…, а «категория этноса (этнической общности, народа, национальности) номинально оставалась категорией социологической, но покрывала как сущностно биологические группы социальных существ (племена), так и сущностно социальные группы социальных существ («народности» и нации)»[158]. Но только все эти категориальные метаморфозы имели место не вопреки, а благодаря теоретизированию И. Сталина. Как совершенно справедливо отметил Ю. Семенов, под сталинское определение нации полностью подходит и первоначальный род, и племя, так как «все члены родовой коммуны говорили на одном языке, жили в одном месте, составляли одну тесную экономическую общность, имели, несомненно, общий психический склад и общую культуру»[159].

Вот собственно все, что мы находим в сталинских работах «по национальному вопросу», если не принимать во внимание политически конъюнктурные лозунги и внутрипартийную полемику о тактике большевиков в годы первой мировой войны и последовавшей за ней смуты. При ближайшем рассмотрении вся сталинская «теория нации» сводится к неудачной попытке дать определение этого понятия посредством выявления ее признаков, а также к малоубедительным сентенциям, согласно которым языки племени, народности и нации так или иначе увязываются с общественно-экономическими формациями. Если принять во внимание тот факт, что само определение нации в статьях И. Сталина было эклектичным парафразом на тему сочинений австромарксистов, то вся амбициозная «теория» не заслуживала бы даже упоминания о ней ни в контексте государственного строительства в России, ни в контексте историографии российского обществоведения. Не заслуживала бы…

Но, увы, история распорядилась иначе. Сталинские догмы были возведены в абсолют, были провозглашены единственно истинной «теорией нации» и стали руководством к действию и для тех, кто конструировал новую российскую государственность, и для тех, кто по роду службы должен был пропагандировать и развивать творческое наследие вождя.

В итоге российский федерализм приобрел «этническую» окраску, что, в конечном счете, и стало причиной распада страны в конце минувшего столетия.

Не менее катастрофичными были последствия диффузии сталинизма в обществоведение вообще, и в российскую этологию, в частности.

«Марксистская теория нации» была провозглашена теоретико-методологическим основанием «советской теории этноса» и на долгие годы стала «классической» и единственно возможной при любых попытках концептуализации якобы «этнических» («национальных») социальных феноменов и процессов.

В годы первой «оттепели» Ю. Семенов с грустью констатировал: «Теория нации сводилась, таким образом, к дефиниции нации. Исследователи, обратившиеся к этому вопросу, оказались в крайне затруднительном положении. Им оставалось лишь комментировать и иллюстрировать вышеприведенное определение»[160]. К сожалению, идеологический прессинг побуждал известных ученых, с именами которых было связано представление о теоретических достижениях отечественной («советской») этнологии/этнографии, не только к неуемной апологетике сталинских дефиниций и концептов, но и к посильной их модернизации и интерпретации в терминах «высокой» науки.

Диффузия сталинизма в российскую этнологию началась в середине 30-х – начале 40-х гг.

П. Кушнер пришел вдруг к выводу о том, что «ход исторического процесса в течение последних 40-50 лет, события, прошедшие на наших глазах или на нашей памяти, подтвердили правильность сталинского учения о нации и национальной культуре», а посему «для этнографа это учение имеет еще особое значение тем (так у автора! – В.Ф.), что оно раскрывает сущность сложных явлений, происходящих в формах изменения языка, культуры, быта отдельных народов»[161]. Такого рода суждения о значимости сталинских постулатов для этнографов означали на практике определение статуса научной дисциплины, отнесение ее к разряду вспомогательных исторических дисциплин, в конечном счете, превращение этнографии в науку о лаптях. Однако здесь не обошлось бес курьеза. П. Кушнер, добросовестно процитировав сталинское определение нации, сделал совершенно неожиданный вывод: «Таким образом, нация является одним из позднейших видов человеческой общности, одним из наиболее развитых видов этнической общности, если под «этносом» понимать специфику быта, языка и культуры, отличающую народы друг от друга»[162]. Иначе говоря, – этнос в интерпретации этого автора предстал не как группа, а как свойство! Этнос интерпретировался как свойство народов, позволяющее дифференцировать последние. Но тогда, к счастью для автора, этот курьез замечен не был. Да и он сам, похоже, не понял, что написал не то, что хотел.

С. Толстов в 1951 г. с энтузиазмом писал о том, что «в 1934-1936 гг. выход в свет замечательных документов партии по вопросам исторической науки, появление «Замечаний» товарищей Сталина, Кирова и Жданова на конспекты учебников истории СССР и всеобщей истории сыграли колоссальную роль в развитии археологии и этнографии по марксистско-ленинскому пути». И, якобы, именно благодаря методологическим откровениям лидеров партии «этнографам, как и археологам, стало ясно, что в предшествующий период, между 1929 и 1934 гг., развитие их науки шло во многом по неправильному пути, что вместо исследования исторического прошлого конкретных народов нашей страны и зарубежных стран разрабатывались выполненные в духе Покровского и Марра голые, безответственные социологические схемы, весьма далекие от марксизма»[163].

Отметим интересный историографический факт. В. Харузин в 1941 г. пишет о необходимости изучать происхождение и развитие всех «народов» мира от «племенных обществ» до «развитых наций»[164]. Эта идея зиждилась, по-видимому, и на господствовавших в российской этнологии эволюционистских представлениях, подкрепленных авторитетом Ф. Энгельса, и на взглядах В. Ключевского[165]; не обошлось здесь, вероятно, и без влияния биосоциальной «теории этноса» С. Широкогорова[166]. Имплицитно присутствует в этой идее и господствовавшая к тому времени сталинская доктрина нации. Таким образом, В. Харузин как бы предвосхищает сталинскую «триаду», а, может быть, и оказывает известное влияние если не на самого И. Сталина, то на его научных консультантов из ИМЛ.

Однако лавинообразное вторжение сталинских идей в российскую теоретическую этнографию/этнологию случилось в самом начале 50-х гг., сразу после выхода в свет статьи «Марксизм и вопросы языкознания». Популяризация идей вождя приобрела характер шумной пропагандистской кампании. В академических институтах, в том числе, конечно же, и в Институте этнографии АН СССР, проводились общие собрания, принимались специальные постановления. На «Совещании по методологии этногенетических исследований в свете сталинского учения о нации и языке» была единодушно принята резолюция, в которой значилось: «Гениальный труд И.В. Сталина «Марксизм и вопросы языкознания» не только заложил прочные основы для создания подлинно марксистской науки о языке, не только обогатил новыми положениями сокровищницу марксистской философии, но и открыл совершенно новые пути для развития других научных дисциплин, для разработки важнейших проблем исторической науки, в том числе и проблемы этногенеза»[167]. Перед советскими этнографами была поставлена задача «наметить новые пути в разработке… проблем этногенеза, пути, которые соответствовали бы гениальному учению товарища Сталина о нации и языке»[168].

Вскоре корифеи науки в специальных статьях конкретизировали это положение, придав ему видимость теоретических обобщений. С. Токарев и Н. Чебоксаров пришли к выводу о том, что «для методологии этногенетических исследований особо важно то место в работе И.В. Сталина…, где речь идет о развитии «от языков родовых к языкам племенным, от языков племенных к языкам народностей и от языков народностей к языкам национальным». И поскольку «язык «рождается и развивается с рождением и развитием общества», то, несомненно, «перечисленным ступеням в развитии языка должны соответствовать аналогичные ступени в развитии тех коллективов, которые этот язык создают». А коли уж все эти коллективы генетически связаны, то их «в самом широком смысле слова можно назвать этническими»[169]. Осталось сделать один шаг и, в строгом соответствии с марксистской социологией, привязать ступени развития «этнических коллективов» к ступеням развития общества. Так сталинская «триада» была инкорпорирована в теоретико-методологический арсенал этнологии. Наиболее авторитетные этнологи пришли к выводу о том, что «можно наметить разные типы этнических общностей, соответствующие различным общественно-экономическим формациям». И, как оказалось, «роды и племена характерны для первобытно-общинного строя, народности – для раннеклассовых социально-экономических формаций: рабовладельческой и феодальной, буржуазные нации – для капитализма, социалистические нации – для социализма»[170]. П. Кушнер, вдохновленный сталинской статьей, обогатил марксистскую социологию новой трактовкой учения о смене общественно-экономических формаций, согласно которой последние различаются между собой не только своеобразием присущего им «экономического и политического строя», но и «различной формой этнической общности людей, то есть теми связями, которые зависят или от общности происхождения и языка, или от длительного совместного проживания людей на одной территории, и которые создают единство быта»[171].

В свете учения И. Сталина о нации и «на основе изложенных положений об исторической смене типов этнических общностей, намеченных в работах И.В. Сталина», советские этнографы должны были впредь «решать такой важный для методологии этногенетических исследований вопрос, как вопрос о сущности так называемого «этноса» – основного объекта изучения этнографии как науки». Было объявлено, что «для историка-марксиста понятие «этноса» может иметь… смысл только как общее обозначение для всех типов этнических общностей от наиболее древних до современных. Вне этих общественно-территориальных коллективов – родов, племен, народностей и наций – не существует, конечно, никаких особых «этносов» как столь милых буржуазной науке постоянных и неизменных категорий, якобы сохраняющих свою абстрактную «специфику» на всем протяжении истории человечества»[172].

И, так как все эти этнические коллективы характеризуются «известной областью расселения, общим языком и специфическими особенностями культуры», то изучение оных и было провозглашено «основным содержанием этнографической науки»[173].

Экстраполяции сталинской методологии на предметную область физической антропологии («этнической антропологии») выглядят уж совсем как фарс, как насмешка над здравым смыслом, однако и они имели место в истории отечественной этнологии. М. Левин писал о том, что «для антропологов, которые используют данные по антропологическому составу современного населения для ретроспективного анализа древнейших антропологических компонентов, вошедших в состав того или иного народа, особенное значение приобретает положение И.В. Сталина о том, что «элементы нации – язык, территория, культурная общность и т.д. – не с неба упали, а создавались исподволь, еще в период докапиталистический». Это положение об известной языковой, территориальной и культурной преемственности современных и предшествовавших им народов является основополагающим для всякого исследования по этнической антропологии»[174]. Сталинское учение о нации стало методологией даже не для культурной антропологии – нет, оно стало теоретической базой для физической антропологии!!!

Отечественная этнология капитулировала под напором официальной идеологии. Именно в эти годы зарождалась пресловутая «советская теория этноса». С какой-то сладострастной обреченностью С. Толстов резюмировал, происходящее: «Минул год со времени выхода в свет гениального труда величайшего корифея науки нашей эпохи И.В. Сталина «Марксизм и вопросы языкознания». Этот год не только в языкознании, но и во всей нашей науке, в особенности науке общественной, является годом могучего творческого подъема, решительной перестройки работы, мощного движения вперед»[175]. Чем кончился этот могучий творческий подъем, куда завело это мощное движение вперед, – теперь стало вполне очевидно для всех более или менее непредвзятых мастеров нашего цеха.

* Василий Рудольфович Филиппов – доктор исторических наук, заведующий сектором этнической регионалистики Центра цивилизационных и региональных исследований РАН, эксперт EAWARN (г.Москва).

** Работа выполнена при поддержке Российского фонда гуманитарных исследований. Проект № 06-01-02087а.

[1] Элез А.Й. Теория нации и Российская социал-демократия: к истории вопроса // Россия в начале ХХ века: вступление в эпоху исторических преобразований. VII Плехановские чтения. Материалы конференции. С.-Пб., 2005. С. 87.

[2] См.: Зотов В. Национальный вопрос: деформации прошлого. Ученые и публицисты о природе сталинизма // Суровая драма народа. М., 1989. С. 258.

[3] Семенов Ю.И. Теоретическая разработка В.И. Лениным национального вопроса // Народы Азии и Африки. 1966. № 4. С. 124.

[4] Там же. С. 115.

[5] Зотов В. Указ. соч. С. 258.

[6] См: Trotsky L. Stalin: An Appraisal of the Man and His Influence. N.Y., 1967. P. 156-158.

[7] Ленин В.И. Тезисы реферата по национальному вопросу // Полн. собр. соч. Т. 24. С. 386-388.

[8] Крюков М.В. Читая Ленина (размышления этнографа о проблемах теории нации) // Советская этнография. 1989. № 4. С. 9.

[9] Такер Р. Сталин. Путь к власти. 1879-1929. История и личность. М., 1990. С. 150.

[10] Там же. С. 149, 169.

[11] Ленин В.И. В редакцию газеты «Правда». 19 февраля 1913 г. // Полн. собр. соч. Т. 48. С. 162.

[12] Семенов Ю.И. Указ. соч.С. 114.

[13] Ленин В.И. С.Г. Шаумяну. 24 августа 1913 г. // Полн. собр. соч. Т. 48. С. 208.

[14] Ленин В.И. Л.Б. Каменеву. 25 февраля 1913 г. // Полн. собр. соч. Т. 48. С. 169.

[15] Элез А.Й. Теория нации и Российская социал-демократия: к истории вопроса. С. 89-90.

[16] Ленин В.И. Л.Б. Каменеву. Март 1913 г. // Полн. собр. соч. Т. 48. С. 173.

[17] Ленин В.И. О национальной программе РСДРП // Полн. собр. соч. Т. 24. С. 223.

[18] Зотов В. Указ. соч. С. 258.

[19] Бауэр О. Национальный вопрос и социал-демократия. С-Пб., 1909. С. 2.

[20] Там же.

[21] Там же. С. 24-25.

[22] Там же. С. 119.

[23] Там же. С. 136-137.

[24] Шпрингер Р. Национальная проблема. (Борьба национальностей в Австрии.) С-Пб., 1909. С. 43.

[25] Бауэр О. Указ. соч. С. 104-112.

[26] Каутский К. Кризис в Австрии // Очередные проблемы международного социализма. С-Пб., 1906. С. 285.

[27] Каутский К. Национальность и международность. Петроград, 1918. С. 26.

[28] Там же. С. 30.

[29] Маркс К., Энгельс Ф. Манифест коммунистической партии // Соч. Т. 4. С. 428.

[30] Каутский К. Кризис в Австрии. С. 287-288. См. также: Каутский К. Национальность нашего времени. С-Пб., 1903. С. 28, 31; Каутский К. О национальном вопросе в России. С-Пб., 1905. С. 4-5.

[31] Каутский К. Национальность и международность. С. 80.

[32] Там же. С. 82.

[33] Семенов Ю.И. Указ. соч. С. 107.

[34] Ленин В.И. О праве наций на самоопределение // Полн. собр. соч. Т. 25. С. 260.

[35] Козлов В.И. О некоторых аспектах национальной проблематики в трудах В.И. Ленина // Советская этнография. 1969. № 6. С. 20.

[36] Рыбаков С.Е. Философия этноса. М., 2001. С. 28.

[37] Ленин В.И. Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов? // Полн. собр. соч. Т. 1. С. 153-154.

[38] Ленин В.И. Тезисы по национальному вопросу // Полн. собр. соч. Т. 23. С. 314.

[39] Крюков М.В. Указ. соч. С. 13.

[40] Ленин В.И. К характеристике экономического романтизма // Полн. собр. соч. Т. 2. С. 207.

[41] Ленин В.И. Доклад СНК Чрезвычайному всероссийскому железнодорожному съезду // Полн. собр. соч. Т. 35. С. 304.

[42] Ленин В.И. Заключительное слово перед закрытием съезда 18 (31) января // Полн. собр. соч. Т. 35. С. 287.

[43] Горячева А.И. Является ли психический склад признаком нации? // Вопросы истории. 1967. № 8. С. 92.

[44] Крюков М.В. Указ. соч. С. 13.

[45] Зотов В. Указ. соч. С. 265.

[46] Крюков М.В. Указ. соч. С. 18.

[47] Ленин В.И. Положение Бунда в партии // Полн. собр. соч. Т. 8. С. 67-68, 69.

[48] Там же. С. 72-73.

[49] Элез А.Й. Критика этнологии. М., 2001. С. 23.

[50] См.: Ленин В.И. Тезисы реферата по национальному вопросу. С. 385-389.

[51] Ленин В.И. Статистика и социология // Полн. собр. соч. Т. 30. С. 351.

[52] Ленин В.И. Тезисы по национальному вопросу. С. 314.

[53] Ленин В.И. Критические заметки по национальному вопросу // Полн. собр. соч. Т. 24. С. 129.

[54] Ленин В.И. К характеристике экономического романтизма. С. 221.

[55] Ленин В.И. К вопросу о некоторых выступлениях рабочих депутатов // Полн. собр. соч. Т. 22. С. 199.

[56] Ленин В.И. Переселенческий вопрос // Полн. собр. соч. Т. 21. С. 330.

[57] Ленин В.И. Рабочий класс и национальный вопрос // Полн. собр. соч. Т. 23. С. 149.

[58] Ленин В.И. К вопросу о рабочих депутатах в Думе и их декларации // Полн. собр. соч. Т. 22. С. 203.

[59] Ленин В.И. Тезисы по национальному вопросу. С. 317.

[60] Ленин В.И. Критические заметки по национальному вопросу. С. 115.

[61] Ленин В.И. Тезисы по национальному вопросу. С. 318.

[62] Ленин В.И. Критические заметки по национальному вопросу. С. 129.

[63] Ленин В.И. Итоги дискуссии о самоопределении // Полн. собр. соч. Т. 30. С. 38.

[64] Ленин В.И. Речь по национальному вопросу на Седьмой всероссийской конференции РСДРП(б) // Полн. собр. соч. Т. 31. С. 433.

[65] Ленин В.И. Наказ выбираемым по заводам и по полкам в совет рабочих и солдатских депутатов // Полн. собр. соч. Т. 32. С. 41.

[66] Ленин В.И. О брошюре Юниуса // Полн. собр. соч. Т. 30. С. 9.

[67] Элез А.Й. Критика этнологии. С. 156. См.: Ленин В.И. Национальный состав учащихся в русской школе // Полн. собр. соч. Т. 24. С. 221.

[68] Козлов В.И. Указ. соч. С. 18. Сноска 24.

[69] Там же. С. 18.

[70] Семенов Ю.И. Указ. соч. С. 119.

[71] Крюков М.В. Указ. соч. С. 9.

[72] Там же. См. также: Ленин В.И. Карл Маркс // Полн. собр. соч. Т. 26. С. 75.

[73] Ленин В.И. Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов? // Полн. собр. соч. Т. 1. С. 153-154.

[74] Ленин В.И. Доклад о партийной программе 19 марта 1919 г. VIII съезд РКП(б) // Полн. собр. соч. Т. 38. С. 159.

[75] Ленин В.И. О карикатуре на марксизм и об «империалистическом экономизме» // Полн. собр. соч. Т. 30. С. 112.

[76] Козлов В.И. Указ. соч. С. 18-19.

[77] См.: Народы мира. М., 1988.

[78] Ленин В.И. Статистика и социология // Полн. собр. соч. Т. 30. С. 354.

[79] Там же. С. 355.

[80] Ленин В.И. Законопроект о национальном равноправии // Полн. собр. соч. Т. 25. С. 16.

[81] Ленин В.И. Политические уроки // Полн. собр. соч. Т. 25. С. 15.

[82] Ленин В.И. Критические заметки по национальному вопросу. С. 122.

[83] Ленин В.И. О манифесте «Союза армянских социал-демократов» // Полн. собр. соч. Т. 7. С. 105.

[84] Ленин В.И. О национальной гордости великороссов // Полн. собр. соч. Т. 26. С. 109.

[85] Ленин В.И. Критические заметки по национальному вопросу. С. 143.

[86] Ленин В.И. Государство и революция // Полн. собр. соч. Т. 33. С. 53 и след.

[87] Ленин В.И. Максимум беззастенчивости и минимум логики // Полн. собр. соч. Т. 8. С. 28.

[88] Ленин В.И. Ко всем гражданам России // Полн. собр. соч. Т. 22. С. 136-137. См. также: Ленин В.И. Позорная резолюция // Полн. собр. соч. Т. 22. С. 151-152; Ленин В.И. Новая глава всемирной истории // Полн. собр. соч. Т. 22. С. 155-156.

[89] Ленин В.И. Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа // Полн. собр. соч. Т. 35. С. 221.

[90] Ленин В.И. Первоначальный вариант статьи «Очередные задачи советской власти» // Полн. собр. соч. Т. 36. С. 151.

[91] Ленин В.И. Критические заметки по национальному вопросу. С. 144.

[92] См. подробнее: Филиппов В.Р. Критика этнического федерализма. М., 2003.

[93] Ленин В.И. О праве наций на самоопределение. С. 259.

[94] Там же. С. 286.

[95] Ленин В.И. О праве наций на самоопределение. С. 259.

[96] Там же. С. 260. См. также: Ленин В.И. Статистика и социология. С. 349-356; Ленин В.И. О «программе мира» // Полн. собр. соч. Т. 27. С. 270-274.

[97] Ленин В.И. Резолюция летнего 1913 года совещания ЦК РСДРП с партийными работниками // Полн. собр. соч. Т. 24. С. 59.

[98] Ленин В.И. К Бюро ЦК РСДРП в России // Полн. собр. соч. Т. 48. С. 131.

[99] Ленин В.И. Критические заметки по национальному вопросу. С. 131. См., также: Ленин В.И. Современная Россия и рабочее движение // Полн. собр. соч. Т. 23. С. 59.

[100] Ленин В.И. Проект платформы к IV съезду социал-демократии Латышского края // Полн. собр. соч. Т. 23. С. 209.

[101] Ленин В.И. О национальной гордости великороссов. С. 110.

[102] Ленин В.И. Тезисы реферата по национальному вопросу. С. 391.

[103] Ленин В.И. К вопросу о национальностях или об «автономизации» // Полн. собр. соч. Т. 45. С. 359.

[104] Семенов Ю.И. Указ. соч. С. 107.

[105] Зотов В. Указ. соч. С. 258.

[106] См.: Крюков М.В. Указ. соч. С. 6.

[107] Там же. С. 7.

[108] Семенов Ю.И. Указ. соч. С. 119-121.

[109] Там же. С. 121.

[110] Medvedev R.A. Let History Judge: The Origins and Consequences of Stalinism. N.Y., 1971. P. 509.

[111] Крюков М.В. Указ. соч. С. 7.

[112] Такер Р. Указ. соч. С. 148.

[113] Соколовский С.В. Перспективы развития концепции этнонациональной политики в российской федерации. М., 2004. С. 14.

[114] Сталин И.В. Марксизм и национальный вопрос // И.В. Сталин. Марксизм и национально-колониальный вопрос. Сборник избранных речей и статей. М., 1935. С. 6.

[115] Семенов Ю.И. Указ. соч. С. 122.

[116] Сталин И.В. Марксизм и национальный вопрос // Соч. Т. 2. М., 1946. С. 296.

[117] Семенов Ю.И. Указ. соч. С. 122.

[118] Там же.

[119] Сталин И.В. Марксизм и национальный вопрос. С. 297.

[120] См.: Ленин В.И. Планы к реферату по национальному вопросу // Полн. собр. соч. Т. 23. С. 448.

[121] Крюков М.В. Указ. соч. С. 9.

[122] Признак – свойство, по которому познают или узнают предмет, определения, которые отличают одно понятие от другого. См.: Философский энциклопедический словарь. Под ред. Е.Ф. Губского, Г.В. Кораблевой, В.А. Лутченко. М., 1998. С. 362.

[123] Семенов Ю.И. Указ. соч. С. 122.

[124] Элез А.Й. Критика этнологии. С. 262.

[125] Сталин И.В. Марксизм и национальный вопрос. С. 296.

[126] Там же. С. 300.

[127] Кукушкин В.С., Столяренко Л.Д. Этнопедагогика и этнопсихология. Ростов-на-Дону, 2000. С. 135.

[128] Сталин И.В. Марксизм и национальный вопрос. С. 293.

[129] Там же. С. 297.

[130] Там же. С. 301.

[131] Там же. С. 293.

[132] Элез А.Й. Критика этнологии. С. 245.

[133] Сталин И.В. Марксизм и национальный вопрос. С. 303.

[134] Там же. С. 303-304.

[135] Там же. С. 305.

[136] Там же. С. 309-310.

[137] Термин – понятие; слово, выражающее понятие. См.: Философский энциклопедический словарь. С. 452.

[138] Понятие – логически оформленная мысль о классе предметов, явлений. См.: Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка. М., 1999. С. 561.

[139] Сталин И.В. Октябрьская революция и вопрос о средних слоях // И.В. Сталин. Марксизм и национально-колониальный вопрос. С. 140.

[140] Там же. С. 142.

[141] Сталин И.В. Национальный вопрос // И.В. Сталин. Марксизм и национально-колониальный вопрос. С. 144.

[142] Сталин И.В. На пути к национализму // Соч. Т. 2. М., 1946. С. 286. См. также: Сталин И.В. Марксизм и национальный вопрос. С. 310-311.

[143] Сталин И.В. На пути к национализму. С. 286. См. также: Сталин И.В. Марксизм и национальный вопрос. С. 310.

[144] См. об этом подробнее: Филиппов В.Р. Критика этнического федерализма. М., 2003. С. 55-92.

[145] Сталин И.В. На пути к национализму // Соч. Т. 2. М., 1946. С. 287.

[146] Сталин И.В. Марксизм и национальный вопрос. С. 291.

[147] Сталин И.В. Речи на четвертом совещании ЦК РКП(б) // И. Сталин. Марксизм и национально-колониальный вопрос. С. 136.

[148] Там же. С. 294.

[149] Там же. С. 295.

[150] Там же. С. 301.

[151] Рыбаков С.Е. Философия этноса. М., 2001. С. 29-30.

[152] Там же. С. 30.

[153] Элез А.Й. Теория нации и Российская социал-демократия: к истории вопроса. С. 95.

[154] Сталин И.В. Ответ товарищам. Товарищу Санжееву // Соч. Т. 16. М., 1997. С. 130.

[155] Сталин И.В. Марксизм и вопросы языкознания // Соч. Т. 16. М., 1997. С. 109.

[156] Там же. С. 109.

[157] Сталин И.В. Ответ товарищам. Товарищам Д. Белкину и С. Фуреру // Соч. Т. 16. М., 1997. С. 131.

[158] Элез А.Й. Теория нации и Российская социал-демократия: к истории вопроса. С. 95.

[159] Семенов Ю.И. Указ. соч. С. 123.

[160] Там же. С. 122.

[161] Кушнер П.И. Учение Сталина о нации и национальной культуре и его значение для этнографии // Советская этнография. 1949. № 4. С. 3.

[162] Там же. С. 6.

[163] Толстов С.П. Итоги перестройки работы Института этнографии АН СССР в свете труда И.В. Сталина «Марксизм и вопросы языкознания» // Советская этнография. 1951. № 3. С. 6.

[164] См.: Харузин В.Н. Введение в этнографию. Описание и классификация народов мира. М., 1941.

[165] См.: Ключесвский В.О. Курс русской истории. Ч. 1. Соч. Т. 1. М., 1987. С. 42.

[166] См.: Широкогоров С.М. Этнос: Исследование основных принципов изменения этнических и этнографических явлений. Шанхай, 1923.

[167] Совещание по методологии этногенетических исследований в свете сталинского учения о нации и языке // Советская этнография. 1951. № 9. С. 3.

[168] Толстов С.П. Указ. соч. С. 9.

[169] Токарев С.А., Чебоксаров Н.Н. Методология этногенетических исследований на материалах этнографии в свете работ И.В. Сталина по вопросам языкознания // Советская этнография. 1951. № 9. С. 7.

[170] Токарев С.А., Чебоксаров Н.Н. Указ. соч. С. 8.

[171] Кушнер П.И. Учение Сталина о нации и национальной культуре и его значение для этнографии // Советская этнография. 1949. № 4. С. 4.

[172] Токарев С.А., Чебоксаров Н.Н. Указ. соч. С. 12.

[173] Там же. С. 7.

[174] Левин М.Г. Развитие советской антропологии в свете труда И.В. Сталина «Марксизм и вопросы языкознания» // Советская этнография. 1951. № 3. С. 20.

[175] Толстов С.П. Указ. соч. С. 3.


		Новости \| Проекты \| Публикации \| Сотрудники \| Форум \| Мероприятия \| Помощь исследователю \| Книги и статьи о современном федерализме © 2001, 2002, 2009 Казанский центр федерализма и публичной политики. При использовании наших материалов ссылка на сайт обязательна, подробнее ... г.Казань, Кремль, подъезд 5. Тел./факс (843) 2925043, federalism@kazanfed.ru